Пенни Винченци - Злые игры. Книга 1

— Энджи, Вирджиния сгорает от нетерпения увидеть вас и показать вам девочку. Она от вас без ума, вы же это знаете. Она даже собиралась сама приехать встретить вас…

— Она что, настолько хорошо себя чувствует?

— Да, настолько хорошо. Все прошло совершенно по-другому, чем в первый раз, это просто поразительно. Должен признаться, я возражал против всей этой… чуть было не сказал «чепухи»… против родов дома, естественного обезболивания и всего остального, но я был не прав. Она уже давно встала с постели, ходит по дому, чувствует себя сильной и здоровой, счастлива, сама кормит ребенка и уже говорит о том, как все будет в следующий раз.

— Ну, это прекрасно, — сказала Энджи. — Я рада.

После этих слов Александр замолчал и почти всю дорогу ничего не говорил. Они проехали через самый центр Мальборо, который Александр назвал классически идеальным типом маленького провинциального городка и который Энджи показался похожим скорее на детскую игрушку — распланированный по крупным квадратам, с совершенно одинаковыми жилыми домами и зданиями из красного кирпича; никто специально его таким не замышлял, просто так уж сложилось, — выехали из него и поехали по идущей слегка в гору дороге, у начала которой стоял щит-указатель с надписями «Долина Сэлсбери» и «Кэлн». Через несколько миль дорога раздваивалась: одна ее ветвь шла вниз, где виднелось огромное, унылое, пустое, казавшееся каким-то мрачным пространство — это и была долина; а другая устремлялась дальше вверх прямо перед ними. Александр поехал по той, что шла вверх, неопределенно помахав рукой в направлении Обэри и каких-то выложенных окружностями камней: «Видели когда-нибудь это место? Или то, что в Стоунхендже?»

Энджи отрицательно помотала головой; у нее появилось какое-то странное ощущение, навеянное этой молчаливой поездкой; она никогда не думала, что в Англии могут быть подобные места — одновременно и величественные, и мрачно-торжественные, и чем-то бередящие душу, и теперь чувствовала себя словно околдованная; так они проехали еще минут пятнадцать, прежде чем Александр свернул на узкую дорогу, резко отходившую в сторону и вниз, и они сразу же словно погрузились в совершенно иной пейзаж, гораздо более мягкий и приятный, каким-то непостижимым образом изолированный от безмерных, будто бы уходящих в бесконечность пространств ровной травы и безбрежного неба. Дорога была очень узкая, она непрерывно петляла в разные стороны, ныряла то вверх, то вниз; мили через две Александр снова свернул; они въехали в большие ворота с каменными столбами по бокам и широко распахнутыми чугунными створками и оказались в еще более умиротворяющей обстановке, как бы в тоннеле, образованном деревьями, растущими так плотно, что даже сейчас, когда на ветвях не было листьев, внутри этого тоннеля царили полумрак и спокойствие, напоенные звуками весны, пением птиц, пронизанные косыми лучами солнца.

— Господи, как все сразу изменилось, — сказала Энджи, и Александр повернулся к ней, улыбнулся и проговорил:

— Да, как будто входишь в какую-то потайную дверь и видишь чудо.

Их взгляды встретились, и на мгновение между ними словно возникло что-то очень теплое, приятное, возбуждающее, что-то такое, что Энджи, с ее жизненным и эмоциональным опытом, была бы совершенно не в состоянии объяснить. Она отвернулась и стала смотреть на открывавшуюся впереди дорогу; деревья немного отступили, стало светлее, дорога чуть расширилась, потом они въехали во вторые ворота, более широкие и величественные, чем первые, с небольшими домиками по обе стороны при въезде, изящными невысокими строениями из серого камня, и дорога, пройдя между ними, повернула вправо и пошла немного под уклон. Буквально через минуту Александр остановил машину и выключил мотор. Энджи встревоженно взглянула на него; он улыбнулся ей в ответ и, протянув руку, похлопал ее по маленьким, сложенным на коленях ладошкам:

— Не бойтесь, я не собираюсь вас соблазнять. Просто хочу показать вам мое… — Он запнулся, потом поправился: — Одно из моих величайших наслаждений.

— Наслаждений? — с сомнением в голосе переспросила Энджи. К чему это он, черт возьми, клонит, подумала она; все происходящее стало вдруг ей казаться немного противным.

— Да, наслаждений. — Он замолчал и задумчиво посмотрел на нее. — Наслаждение ведь очень важный фактор в жизни человека, вам не кажется?

— Н-ну… пожалуй, — осторожно ответила она.

— Я всегда провожу различие между наслаждениями невинными и порочными, — Александр улыбнулся ей, — и Хартест для меня одновременно и величайшее, и самое невинное из всех моих наслаждений.

Энджи опустила стекло, и в машину устремился приятный, сладкий, напоенный запахами земли воздух, весь звенящий от пения птиц; она выставила руку в окно, и у нее возникло ощущение, что можно физически потрогать этот чудесный день, наполненный золотыми лучами солнца и теплом недавно прошедшего весеннего дождя.

— Правильно, — кивнул он, — мне всегда хочется, чтобы все именно так и поступали, чтобы человек почувствовал, впитал в себя все это, чтобы он подготовил себя к дальнейшему.

— А что же будет в дальнейшем? — спросила Энджи, улыбаясь Александру и чувствуя, что он ей нравится как никогда раньше, зачарованная этой его детской радостью и гордостью за то, что у него есть, — за имение, за землю, за эту красоту, которые, как внезапно выяснилось, служат для него главным смыслом его существования.

— Дом, — ответил Александр, посидел немного неподвижно, глядя прямо перед собой, с ничего не выражающим лицом, и только потом мягко, почти неохотно запустил двигатель и медленно, очень медленно тронул машину вперед.

Энджи по-прежнему смотрела вбок, на деревья, мимо которых они проезжали; но тут машина довольно резко свернула влево, она повернулась, увидела Хартест и даже вскрикнула от неожиданности и радостного удивления; дом располагался примерно в четверти мили перед ними, внизу, в самом конце длинной и прямой аллеи, в обе стороны от которой отходили просторные лужайки, где паслись овцы и олени, а справа от дома было видно озеро, голубой овал, окруженный зарослями камыша; на берегу озера стояло какое-то старое деревянное строение с примыкающей к нему пристанью, где была привязана лодка. Еще дальше справа, за озером, был виден лес, а за ним, красиво изгибаясь, парк пересекала река, протекавшая под изящным трехарочным мостом, по оба конца которого стояли какие-то сооружения, показавшиеся Энджи просто развалинами.

Энджи и до приезда сюда знала, как выглядит дом; она много раз видела на фотографиях и эти плавные изгибы широких ступеней, ведущие к просторному парадному входу, и линию колонн вдоль фасада, и цепь идеальных по своим пропорциям окон, и этот возвышающийся над самой серединой крыши купол; но теперь она собственными глазами убедилась, что фотографии не могли передать ничего, совершенно ничего; надо было воочию увидеть всю цветовую гамму: нежный бледно-серый цвет камня, словно инкрустирующего голубое небо, немного более темную окраску крыши, светло-серую, почти белую гравийную аллею, заканчивающуюся у нижних ступеней, мягкий блеск окон, в которых отражались все краски дня; надо было видеть все расположение дома, весь окружающий его неторопливо разворачивающийся пейзаж, как будто специально созданный для того, чтобы это здание было построено именно здесь.