Насильно отданная. Запретная любовь Шаха - Злата Зорич
— Замолчи! — я закричала.
Он равнодушно добавил:
— А может… Может быть, я ошибаюсь? Может, он просто стоял рядом... Но разве это важно? Главное — результат.
Глава 37
Несколько ночей подряд я не спала. Стоило мне закрыть глаза, как в голове снова всплывали его слова: «Ты думаешь, что Шах чем-то лучше меня? Ты думаешь, что я чудовище. Но тогда чудовища — все мы. И твой отец, и твой возлюбленный…»
Я пыталась убедить себя, что это намеренная ложь, что старик просто издевается надо мной, пытается уколоть побольней. Но всё равно снова и снова возвращалась к одному и тому же — к его голосу, к тем страшным словам, к издевательским полунамёкам. И тошнота каждый раз подступала к горлу — как будто организм сам реагировал на мысль, которую я не готова была впустить даже на порог.
В какой-то момент я оказалась в темноте, полной липкого звона в ушах. Это было похоже не на обычное головокружение, а на провал — как будто какой-то внутренний механизм наконец дал сбой от перегрузки.
Я понимала, что это — моя реакция на чудовищную ложь. На страх, с которым я не могла справиться. На попытку заставить меня усомниться в самом дорогом.
Потому что я знала, знала так же отчётливо, как знала своё имя: Артур не мог быть причиной смерти моего отца. Если бы я хоть на мгновение допустила такую мысль — она бы меня просто уничтожила. Поэтому я гнала её прочь. Я стискивала зубы, дышала сквозь приступы тошноты, повторяла себе, что это и есть его жестокая игра: вбивать клин в самое сердце, проверять, насколько глубоко можно заронить сомнения.
И чем хуже мне становилось физически, тем яснее я видела: мне нужно выбираться, при чём как можно скорей. Пока он не сломал меня окончательно.
Мать пришла рано утром. Осторожно прикрыла за собой дверь, потом подошла ближе, медленно, с той нерешительностью, которой я никогда прежде не видела от неё. И вдруг села рядом. Не на стул — на пол, рядом с моей кроватью.
— Ты была права, — сказала она наконец. — Я знала, что он жестокий человек. Но не думала… вернее, не хотела думать, что всё настолько ужасно… Что он действительно убил твоего отца…
Её голос сорвался. И мне вдруг стало по-настоящему не по себе — я не привыкла видеть её такой. Ломкой. Живой. Человечной.
— Теперь я понимаю, что всё это время пребывала в иллюзиях, чтобы сохранить свой мир… Удобный мир, который он для меня построил. Пустой, искусственный… но в котором не нужно было думать. В котором можно было бы не чувствовать боль, — продолжала говорить мама.
Я слушала её и всё-таки не могла до конца поверить в искренность её слов. Хотелось отстраниться, отодвинуться, закрыться, потому что слишком много времени её упрямая холодность стояла между нами, как стена.
Но я не могла не признать, что в ней точно что-то изменилось. Я чувствовала это. Её взгляд был уже не стеклянным, не отстранённым, не затуманенным. Он стал живым. Полным отчаяния и боли, но живым.
— Я помогу тебе, — сказала она тихо. — Я… должна.
Я улыбнулась, хотя внутри всё ещё жило недоверие. Я не могла разом выбросить всё прошлое за один душевный разговор. Но могла сделать один шаг навстречу. Один очень важный для меня шаг…
— Есть ещё кое-что, о чём я не смогла тебе сообщить, — призналась я, почувствовав, что горло перехватило. — То, о чём я… и сейчас боюсь говорить.
Она подняла на меня глаза — усталые, но внимательные.
— О чём ты, дочка?
Я долго пыталась подобрать слова. Они застревали где-то в груди, сталкивались с собственным страхом и возвращались обратно. Но потом всё-таки решилась.
— Я думаю, что… Что, возможно, я беременна.
Она не сразу поняла. Или не сразу позволила себе понять. Я видела, как в её лице что-то дрогнуло — сначала растерянность, потом страх, потом такая резкая боль, будто её ударили.
— От… — она не договорила, осеклась.
— От Артура, конечно, — быстро добавила я. — Если это правда… старик ни за что не должен узнать.
Мать прикрыла рот рукой, словно пыталась удержать внутри все те эмоции, которые она не могла позволить себе проявить, потому что в этом доме даже у стен были уши.
— Ты… думаешь, что… — начала она говорить, но голос сорвался. — Аврора… Боже мой! Ты уверена?
— Нет, — я покачала головой. — Поэтому мне и нужно точно узнать. Не догадками. Не ощущениями. Я не могу больше жить в этом подвешенном состоянии...
— Это… это так странно, — сказала вдруг мама с растерянной улыбкой. — Ты сейчас… почти такая же, как я тогда. Когда забеременела тобой. Мне было так страшно. Это произошло так неожиданно.
Она опустила взгляд, будто почувствовала вину за откровенность, но всё-таки продолжила:
— Я помню, как сидела одна в своей комнате и держала руку на животе, хотя там ещё ничего не было видно… И сейчас я смотрю тебя и вспоминаю тот день. И мне больно от того, что ты проходишь через это здесь. В этом доме. Рядом с ним. Вдали от любимого. Я понимаю, что всё это слишком тяжело для тебя. И я хочу, чтобы ты знала, что ты не одна…
Она осторожно протянула руку и коснулась моей щеки — неуверенно, будто спрашивая разрешение. Потом вытерла глаза — быстро, как будто стыдясь этого порыва.
— Если ты и правда хочешь помочь, принеси мне, пожалуйста, тест, — попросила я. — Только ты должна сделать всё очень осторожно. Чтобы не было никаких подозрительных вопросов. Никаких резких движений…
— Завтра утром. Я… всё устрою. Всё привезу. Никто ничего не заметит.
Она сказала это так торжественно, будто дала клятву.
Мы еще посидели рядом какое-то время, в полном молчании. И я почувствовала, как что-то меняется между нами — медленно, осторожно. Появляется какая-то тонкая, хрупкая связь, которая возникает, когда два человека неожиданно начинают смотреть в одну сторону. И впервые за долгое время между нами не было пустоты. Только страх, который мы обе чувствовали — и который, как ни странно, соединил нас крепче всего.
Мать вдруг протянула руку и накрыла мою ладонью. Неловко, как человек, который совершенно разучился прикасаться. Потом она поднялась, ещё раз бросила взгляд на дверь — будто проверяя, не
