Бог Ярости - Рина Кент

Он знает, что я держал ее рядом из соображений удобства, и, хотя он ее не одобрял, ему, как никому другому, хорошо известен этот образ. Камуфляж.

Но он и понятия не имеет, из-за чего я к нему прибегнул, и никогда не узнает, но он не мог не заметить его существования. Именно поэтому ему никогда не нравилось, как я перешел на рисование пейзажей. Он знает, что я делаю это в качестве части маскировки.

От него невозможно скрыться, что бы я ни делал. Это как проклятие.

Я выдохнул, уставившись на тонированную бутылку.

— Мне стало скучно.

— Значит, она не изменяла. Интересно, — его назойливые глаза прожигают дыру в боку моего лица, и я притворяюсь, что заинтересован тем, как Реми выставляет себя клоуном.

К счастью, Лэн отмазывается от меня простым «Ну, я рад, что тебе наконец-то стало скучно».

Не знаю, почему его так волнуют мои отношения с Кларой, или их отсутствие, но неважно.

Я опрокидываю в себя остатки бутылки и тянусь за второй. Может, лучше просто напиться сегодня.

Возможно, это заглушит неправильные мысли, пытающиеся прорваться в мой мозг.

Сегодня вечером я расстался со своей девушкой, с которой встречался два года — хотя мы и расставались время от времени, — но в мыслях у меня проносятся образы дикаря, опустошающего меня.

— Реми! Повтори вот это выражение, — Илай направляет свое пиво на кузена, возвращая меня в настоящее.

— Что вы имеете в виду, мой сеньор? — Реми говорит с драматическим средневековым акцентом. — Меня нельзя обвинить в измене, когда моя кровь десятилетиями орошала эти земли.

Я морщусь и скрываю это глотком пива. Учитывая мои сложные отношения с собственной кровью, меня тошнит при каждом упоминании о ней. Или, что еще хуже, когда я ее вижу.

— Отрубить ему голову! — кричит Лэн, похоже, слишком наслаждаясь театральной игрой.

— Мой дорогой, — Реми тянется к Крею и прячется за ним, говоря все тем же тоном. — Спаси меня от этих нецивилизованных варваров.

— Никто не спасет тебя от гильотины, — говорит Илай со злой ухмылкой.

— Эй, в средневековой Англии не было гильотины!

— Мы во времени Французской революции, mon ami — мой друг.

— Отпрыск! — Реми использует Крея как щит, пока Илай пытается обойти его. Лэн смеется от души, и я тоже.

Я вырос вместе с этими ребятами и их выходками, и я благодарен им за эти бездумные встречи и дерзкие подшучивания.

Они — моя семья, и я благодарен им не только за это.

В основном потому, что они предложили мне место, где я могу притвориться, что я — один из них.

Спустя полчаса мне нужно в уборную. Я покидаю шумную гостиную и направляюсь в гостевой туалет.

После того, как закончил, я мою руки и на секунду задерживаюсь на своем отражении в зеркале. Тошнота подкатывает к желудку, и я прерываю зрительный контакт, прежде чем разбить это зеркало вдребезги.

Вытерев руки, я поднимаю рубашку и смотрю на темно-фиолетовые засосы возле ключиц, плеч, груди, но в основном вокруг сосков.

Меня пробирает дрожь, и я провожу по ним пальцами, шипя от тени боли. Честно говоря, я никогда не думал, что у мужчин могут быть чувствительные соски или, что еще хуже, в моем случае, что меня возбуждает, когда Николай играет с ними.

Он не просто оставлял засосы. Он жестоко издевался над моей кожей, оставляя на ней злые следы от зубов.

Куда бы я ни прикоснулся, он там. Как постоянное напоминание о моей испорченной психике.

О том, как далеко я зашел и как глубоко потерял контроль над собой.

Мои товарищи по команде этого не заметили, потому что я принимал душ после того, как они выходили из раздевалки, притворяясь, что сначала должен кое-что сделать. Они отругали меня из-за засоса на шее, сказав, что у меня дикая девушка.

Они, очевидно, имели в виду Клару, но она и близко не дикая.

Тот, кто сводит меня с ума, — не кто иной, как мужчина.

Буйный, вечно без одежды, мужчина-гора, который смотрит на меня так, будто хочет разорвать на части.

Интересно, как я на него смотрю?

Мой взгляд останавливается на моих глазах в зеркале, и я стону, когда случайно касаюсь соска. Он все еще болит и ноет от его внимания, и сколько бы я ни пытался стереть это воспоминание, оно не проходит.

Я провожу пальцем по тугой вершине и снова сжимаю его, представляя, что это его зубы.

Мой член дергается, упираясь в брюки, и я прикусываю нижнюю губу.

Я пьян — или уже близок к этому. Это ничего не значит…

Он выглядел недовольным, когда я сбежал. Но почему? Он никак не мог ожидать, что я останусь там, пока все нас не заметят.

Мой телефон вибрирует, и я замираю, а затем спускаю рубашку, вытаскивая его.

Сердце застревает где-то в горле, когда я вижу его имя на экране блокировки.

Я должен игнорировать его.

Когда мы общаемся, ничего хорошего из этого не выходит.

Я точно проигнорирую его.

Мой большой палец колеблется над экраном, прежде чем я снимаю блокировку и открываю сообщение.

Николай: Добрый вечер, цветок лотоса. Подумал, что стоит начать сообщение именно так, раз уж ты любишь быть таким правильным.

Я сопротивляюсь желанию закатить глаза и жду следующего сообщения. Он всегда отправляет несколько штук подряд.

После той ночи в переулке он не только начал снова писать мне, но и возобновил пытки моего терпения каждое утро во время пробежки.

То, что раньше было священным занятием, теперь омрачается его бесконечными вопросами и постоянными попытками сблизиться со мной.

Я просматриваю его последние сообщения, стараясь не чувствовать нетерпения из-за точек, которые постоянно появляются и исчезают.

Его сообщения обычно многословны, и по какой-то причине он любит рассказывать мне истории о том, что происходит в особняке Язычников, как будто это меня касается.

Его сообщения могут быть слишком разрозненными. Например, вчера они были следующего содержания:

Николай: С нетерпением жду завтрашнего дня. Может быть, в этот раз я получу от тебя больше, чем пять предложений;)

К твоему сведению. Я так и буду представлять твои губы на своем члене, когда буду дрочить сегодня вечером.

Ты можешь делать то же самое, кстати.

Пожалуйста, сделай это. Я возбуждаюсь от одной мысли об этом.

Не могу не представлять, как ты задыхаешься моим членом.

Блять. Надо сменить тему, пока я не кончил в штаны.

Итак, Джереми проснулся сегодня и выбрал насилие. А мы