Ребекка Пейсли - Полночь и магнолии

Она хотела взять в руки свою корону. Сенека перехватил ее руку.

— Я задал тебе вопрос: «Когда ты собираешься выполнять свое обещание?»

Любуясь своей сияющей короной, она не понимала, чего от нее добивался Сенека.

— Сенека… Ты… Я… я… ничего не понимаю. Я выполняю свое обещание. Я стараюсь делать все так, как ты мне сказал, — произнесла она.

Он все еще продолжал держать ее за руку, а потом повернул ее к себе так, что они чуть нос с носом не столкнулись.

— Разве я говорил тебе шляться одной по лугам и дорогам? Разве я тебе говорил садиться на жеребца, который дьявольски непослушен?

— Я никогда больше не уйду из дворца одна. Я…

— Наконец, я не говорил тебе навещать Шеррингхеймов! Я не говорил тебе готовить для них завтрак и прислуживать им с твоей чертовой белкой! Что это за выдумки? Какой позор врываться в чужую спальню и заставлять людей краснеть из-за того, что они предстали перед тобой в ночных рубахах?! Конечно же, если учесть, что ты тоже была в ночной одежде, то вы все были на равных.

— Сенека…

— Или я учил тебя сравнивать лорда Шеррингхейма с жестянкой, или я давал тебе указания, как угощать его собственную жену? И, конечно же, я не УЧИЛ тебя бросать ему в лицо салфетку!

Бодрое настроение Пичи быстро улетучилось. Он злился. Тот тон, которым он все это выговаривал ей, насторожил ее. Неужели она все сделала так плохо? А она надеялась, что Сенека одобрит ее действия.

— Возможно, у меня перепуталось все…

— Перепуталось? Что это значит? — спросил он громко.

— Перепуталось — это значит, что «я испортила все дело», да? — спросила она. В глазах у нее появились слезы.

— Когда у «тебя перепуталось» все, ты подумала обо мне, о том, кто я? — спросил у нее Сенека.

Она поняла, что скомканная Сенекой бумага была жалобой от лорда Шеррингхейма.

— Эта тонкогубая скотина, лорд Вэстон Шеррингхейм. Теперь я нанесу ему двойной удар! Сенека снова нахмурился.

— Двойной удар, — быстро объяснила она, — означает то, что я ударю Вэстона, а… он… ударится о землю. Его жена… Сенека, я уже решила! Я хочу, чтобы его жена Августа стала моей придворной дамой. Ты ведь хотел, чтобы у меня были придворные дамы? Так я смогу защитить Августу! Слышишь?

Сенека был сильно зол. Он разорвал письмо в клочки и думал о том, что Пичи была третьей за сегодняшний день, кто узнал о письме. Сенека был вторым. А первым был король: ему доставили жалобу прямо поутру. Свирепый голос отца стоял у него в ушах: «Она… — говорил король взахлеб, — она заставила их есть ее вычурную пищу. Она ввалилась к ним в спальню, когда они были в ночных рубашках. И кто бы мог подумать?! Они, дворяне, ели вместе с ее белкой?!» И еще смех… Саркастический смех его отца еще стоял у него в ушах.

Пичи видела, что на душе у Сенеки творится что-то неладное.

— Я не собиралась забывать о своем обещании, — пробормотала она. — Я постараюсь выполнить его. Я буду делать визиты тогда, когда ты скажешь и как ты скажешь! Я буду хорошо одеваться! Я, правда не знала, что то платье — ночная рубаха. Прости меня, если можешь, — сказала она.

— Ты, действительно, перепутала все мои указания, которые я тебе давал. Ты меня очень расстроила, Пичи. И я уже не надеюсь, что смогу тебя чему-нибудь научить!

— И я тоже не надеюсь, — тихо произнесла Пичи, опустив голову и уставившись глазами в пол.

— Если бы ты знал, Сенека, как я сожалею о всем случившемся, если бы ты знал, — произнесла она. Сенека не знал, что ему делать. Чувства у него раздвоились.

— Посмотри мне в глаза, — приказал ей он.

Она подняла голову и посмотрела ему в глаза.

— Неужели ты не знаешь, что можно, а что нельзя делать? Объясни мне, как можно не знать, что бросать в лицо салфетку — это плохо? Неужели в твоем родном городе Поссом Холлоу об этом не знают? — спросил принц. Он нахмурился и ждал, что Пичи сама осудит свое поведение, но услышал следующее:

— Конечно же, в моем родном городе знают, как надо себя вести. Но если надо, значит могут… бросить салфеткой, и не только ей!

У Сенеки скулы заходили ходуном, а Пичи продолжала:

— И если бы мне пришлось возвращаться от Шеррингхеймов к себе домой, а не во дворец, то я залепила бы тому старому ослу-лорду картечью, а не салфеткой!

Сенека ахнул.

— Пичи… Как ты можешь так говорить? Это возмутительно, — выдавил из себя Сенека, и, чтобы скрыть выражение своего лица, пошел к окну. Он стоял спиной к Пичи, боясь повернуться. Предательская улыбка появилась у него на лице, а вообще он боялся рассмеяться. Всеми правдами и неправдами он старался быть сердитым… но не мог.

Лорд-осел. Боже! Сенека не мог себе представить, что было бы с Вэстоном Шеррингхеймом, услышь он такой оскорбительный титул, который дала ему Пичи. В глубине души Сенека понимал, что данный титул и впрямь подходил лорду, и это еще больше веселило его. О, как могла Пичи ловко все подмечать на ходу!

Губы Сенеки задрожали от сдерживаемого смеха.

— Сенека, что происходит? — спросила она. Он не ответил, так как приступы смеха готовы были вот-вот вырваться наружу. Он только надеялся на то, что Пичи не будет больше навешивать никому никаких титулов. А если она не остановится в своем словотворчестве, то он за себя не ручается. Не получив никакого ответа, Пичи подошла к нему и остановилась рядом.

— Пожалуйста, не сердись больше на меня. Я ненавижу, когда ты грустишь. Я тогда очень нервничаю, как старая залатанная дева, — сказала она.

Ее последнее сравнение сразило Сенеку наповал. Он уже не мог удержаться от смеха. Он облокотился на подоконник и закрыл глаза. Его душил беззвучный смех. Плечи его дрожали от смеха, а Пичи подумала, что его трясет от гнева. И она решила сменить тему разговора, чтобы облегчить его страдания. Пичи осторожно положила руку ему на плечо.

— Сенека! Я хотела сказать о ягнятах Тивона… То что ты сделал для этого мальчика… это так прекрасно с твоей стороны!

Внезапно его смех прошел, и он стал внимательно слушать ее.

— Ты такой великодушный человек, Сенека. И сострадательный тоже. А это для меня очень важные вещи — сострадание и великодушие. Я очень горжусь, что такой человек является моим мужем. Он не ответил, так как не знал, что сказать. — А когда мы с тобой были в той комнате, где висит портрет твоей бабушки, помнишь, ты мне рассказывал, что тебе нравится драма про плавающие острова и…

— «Плавучий остров» Вильяма Строуда — это политическая драма.

— Да… да, ты мне много тогда рассказывал, что ты хочешь встретиться с тем парнем, который изобретает тепло в Англии и что тебе нравится тот портной, который шьет шубы, ну… помнишь, его зовут Берт и…

— Шуберт, Пичи, Шуберт! — сказал Сенека, схватившись за голову. — Он не шубы шьет, он — ком-по-зи-тор!