Элис Хоффман - Дитя фортуны

— Я вышла замуж, потом развелась и взяла девичью фамилию, — тараторила Энн. — Если б я жила в Коннектикуте, ты меня ни в жизнь бы не нашла. Его звали Старч. И как это меня не насторожило!

Лайла хотела заговорить, но не смогла.

— Мы с матерью остались вдвоем, — сказала Энн. — Отец умер два года назад. — Внимательно взглянув на Лайлу, она спросила: — Ты хочешь узнать о своих родителях?

— Нет, — ответила Лайла.

Это слово резануло ее, как стекло, и когда Энн предложила ей воды или сока, Лайла в ответ лишь кивнула. Энн ушла на кухню, а Лайла вдруг обнаружила, что сидит на том самом месте, где обычно сидела мать, когда они с Лайлой приходили к тетушке в гости. По праздникам мать никогда не выпивала больше двух бокалов вина, однако и этого бывало достаточно, чтобы развязать ей язык. По дороге домой она обычно открывала Лайле семейные тайны: как однажды ее брат связался с одной женщиной и скрывал это от жены; или как домашние прятали от деда Лайлы, который, оказывается, пил горькую, выпивку в сапоге в стенном шкафу.

— Они живы? — спросила Лайла, когда Энн принесла ей стакан апельсинового сока.

— Мне очень жаль, — покачала головой Энн.

На столе стояла тарелка с печеньем, и это напомнило Лайле, как мать собирала ее в дорогу, отправляя в Восточный Китай. Когда поезд подходил к окраинам района, Лайла разворачивала сэндвич с сыром. Лайла отложила сэндвич и стала смотреть в окно, на картофельные поля, где земля — сплошной песок, который попадается повсюду, даже в постели. И даже когда ты кого-нибудь целуешь, то на языке чувствуется все тот же песок.

— Рак, — объяснила Энн. — У обоих.

Они сели на диваны лицом друг к другу. Между ними кофейный столик.

— Я знаю, зачем ты приехала, — сказала Энн. — Это все моя вина. Не надо было мне болтать о приемных родителях.

— Я хочу ее найти и вернуть, — заявила Лайла.

Такие простые слова, что даже трудно себе представить, как больно ей было их произнести.

— Знаешь, я иногда жалею, что не взяла ее себе, — призналась Энн.

— Я хотела ее вернуть с той самой минуты, как ты ее унесла, — сказала Лайла.

— Я думала о том, чтобы оставить девочку у себя, пока везла в такси, — продолжила Энн. — Она была завернута только в полотенце, а той ночью было так холодно.

В ту ночь, когда Энн вышла из комнаты Лайлы с младенцем на руках, ее родители в ужасе отвернулись. На улице не было ни одного такси, и Энн, спрятав ребенка под пальто, дошла до Восьмой авеню. Ребенок заплакал, и Энн почувствовала, что он дрожит. Снежная буря, казалось, остановила всю жизнь в городе: не было ни одного автобуса, не работали телефоны. Магазины, обычно открытые двадцать четыре часа в сутки, теперь были закрыты на железные засовы. По обочинам улиц на приколе стояли грузовики, голуби застывали на лету, и их телами были усеяны тротуары.

Некоторым редким прохожим все же удавалось схватить такси, за рулем которых сидели самые отчаянные водители. Виляя и скользя, такси проносились по улицам, но ни одна машина не остановилась, несмотря на отчаянные призывы Энн. Еще в доме родителей Лайлы она позвонила доктору Маршаллу и договорилась встретиться с ним в больнице, как только ребенок родится. Теперь Энн не была уверена, что сможет его застать. Он, скорее всего, уже ушел домой. А ей куда идти? Она страшно замерзла, и все же упорно продолжала шагать к центру города. Через некоторое время ребенок затих, и это напугало Энн: пока он плакал, она знала, что Он жив. Она встряхнула его — в ответ молчание. Так молчит тот, кому больше нечего терять. Нужно добраться до больницы как можно скорее. И в следующий раз, когда на дороге показалось такси, Энн выскочила прямо на проезжую часть. Такси резко затормозило, и Энн, рванув дверцу, упала на переднее сиденье.

— Вы что это творите? — возмутился водитель. — Лезете прямо под колеса, да еще и вскакиваете чуть ли не на ходу.

— В больницу Бикмана. Скорее! — попросила Энн.

Оказавшись в машине, она почувствовала, что ребенок еще дышит.

На заднем сиденье сидела парочка, направлявшаяся совсем в другую сторону. Поскольку все гостиницы были переполнены, они дали водителю сто долларов и попросили отвезти их домой, в Бруклин. Энн показалась им слегка не в себе: растрепанные волосы запорошены снегом, руки покрыты засохшей кровью.

— Отвезите ее, куда ей надо, — сказали они.

И вот тогда Энн решила, что не оставит ребенка. Именно тогда, в ту жутко холодную ночь.

Доктор Маршалл спал на диванчике в своем кабинете. Она разбудила его, и стояла рядом, пока он звонил на Лонг-Айленд одной супружеской паре, которым обещал новорожденного ребенка. Но Энн не слушала, что говорил врач, — она прислушивалась к дыханию ребенка, спрятанного у нее под пальто. Наконец она вручила младенца доктору, чтобы тот его осмотрел и снял отпечаток его ступни, который полагалось поставить на свидетельстве о рождении, выписанном на имя приемных родителей. Доктор хотел забрать ребенка, но Энн, которая была еще не готова с ним расстаться, пожелала сама отнести его наверх, в детскую.

В ту ночь в кроватках лежало еще около десятка новорожденных. Странно, но ни один из них не плакал. Дежурная сестра крепко спала в кресле-качалке. Когда Энн осторожно уложила ребенка в кроватку, в детской не было слышно ни звука. Домой она возвращалась пешком. Небо прояснилось, и воздух стал таким чистым и прозрачным, что над крышами самых высоких небоскребов можно было увидеть созвездие Ориона.

После той ночи Энн больше не могла видеть доктора Маршалла. Когда на следующий день он пришел в родильную палату, чтобы осмотреть очередную роженицу, Энн заперлась в туалете и не выходила оттуда до тех пор, пока доктор не ушел. Потом она спустилась в детскую, но ребенка уже не было. Неизвестно, какое заклинание подействовало на детей прошлой ночью, только теперь оно явно было снято. Все младенцы орали в один голос, между ними метались пять медсестер, не в силах их успокоить. Через несколько недель Энн нашла работу в одной из больниц в северной части Нью-Йорка и переехала туда. Она даже избегала встреч со своими приятельницами из центра города. А когда она вышла замуж и переселилась в Коннектикут, то стала радоваться тому, что ей больше не нужно ходить мимо родильной палаты или детской и каждый раз, услышав детский плач, думать о том, что разрушила чью-то жизнь.

— Я хочу знать, кто ее удочерил, — спокойно сказала Лайла.

Энн смутилась. Лайла повысила голос:

— Скажи мне, как звали тех людей, что увезли ее на Лонг-Айленд.

— Я уже сказала тебе, — ответила Энн. — Я не слушала, о чем с ними говорил доктор Маршалл. Мне было все равно.