Бывший муж. Босс. Миллиардер - Эмилия Марр

написала на вас заявление о нападении. И, как я вижу, небезосновательно. Пройдёмте с нами в отделение…

Я не сразу понимаю смысл его слов. Мозг, и без того гудящий от боли и отчаяния, будто отказывается принимать ещё и это.

— Что? — вырывается из меня сипло. — Какое нападение? Вы… вы серьёзно⁈

Он складывает бумагу, суёт её в карман, будто всё решено, и делает шаг ко мне.

— Агата, — строго произносит женщина-следователь, — не сопротивляйтесь.

Я отступаю назад, спиной натыкаюсь на край стола. Сердце бьётся так сильно, что кажется, сейчас пробьёт грудь.

— Мой ребёнок исчез! — кричу, голос срывается на визг. — Его похитили! А вы, вместо того чтобы искать его, собираетесь вязать меня⁈

— Не кричите, — холодно отвечает та же женщина. — Дети не находятся криками.

— Да вы с ума сошли! — я оборачиваюсь к маме. — Мама! Скажи им! Я ни на кого не нападала, я только хотела, чтобы они шевелились, чтобы нашли Назара!

Мама кидается ко мне, обхватывает за плечи:

— Оставьте её! — голос дрожит, но в нём неожиданная твёрдость. — У моей дочери ребёнка украли! Она мать, вы понимаете? Она с ума сходит от боли!

— Уберите женщину, — устало бросает полицейский, — и пройдёмте.

Я чувствую, как во мне закипает ярость, такая, что даже дыхание перехватывает. Меня хотят выдернуть отсюда, когда каждая секунда важна. Меня, мать, делают виноватой!

— Вы посмотрите на камеры! — кричу я, уже почти захлёбываясь. — Там женщина уносит моего сына! А вы стоите и бумажками машете!

— Камеры мы изучим, — лениво отвечает полицейский. — Но в данный момент у нас есть официальное заявление. А это — основание для задержания.

Я оборачиваюсь к медсёстрам. Они стоят у стены, шушукаются, смотрят на меня с каким-то мерзким облегчением, будто рады, что всё свалили на меня. У одной, той самой, губы поджаты в самодовольную ниточку.

— Это ты⁈ — рывком шагаю вперёд, но мама вцепляется в меня, удерживает. — Ты написала⁈ После того, как моего сына унесли, ты решила добить меня⁈

Медсестра отводит глаза, но губы её кривятся в мерзкой ухмылке.

— Всё, хватит, — полицейский подходит ближе, кладёт тяжёлую руку мне на локоть. — В отделении объяснишь.

Я дёргаюсь, пытаюсь вырваться. Внутри — только одна мысль: « Если они увезут меня отсюда, я потеряю время, я потеряю его совсем».

— Нет! — кричу так, что стены сотрясаются. — Я не пойду! Пока мой сын где-то там, один, я никуда не уйду! Вы хотите посадить меня? Тащите! Но я зубами вцеплюсь в порог этой больницы!

Мама плачет, хватает меня за руку, молится вслух. Люди в коридоре столпились, смотрят, кто-то шепчет: « Вон та самая, у которой ребёнка украли… а теперь ещё и на медсестру кинулась…»

Стыд, боль, ярость и отчаяние переплетаются во мне в одно. Я готова рвать, драться, кричать, умолять — всё что угодно, только не уходить отсюда.

И вдруг — звонкий, властный голос разрезает этот кошмар:

— Что здесь происходит⁈

Я оборачиваюсь. В дверях стоит мужчина лет пятидесяти пяти, высокий, статный. Тёмный костюм сидит идеально, на запястье поблёскивают часы. Лицо строгое, с резкими чертами, чуть посеребрённые виски придают солидности. В глазах — холодная сталь, и от одного его взгляда в коридоре становится тише, чем в морге.

Полицейские вытягиваются, и я слышу, как один говорит другому:

— Это новый наш прокурор.

— Николай Петрович, — произносит второй, — тут… конфликт.

— Я вижу, — сухо отвечает мужчина и идёт ближе. Его шаги гулко отдаются по кафелю, будто отмеряют последние секунды для всех присутствующих. — Докладывайте.

— Гражданка напала на сотрудника медперсонала, — поспешно вставляет женщина-следователь, но прокурор поднимает на неё тяжёлый взгляд, и она осекается.

— А ребёнок? — его голос становится ледяным. — Где ребёнок этой девушки? Почему молодая мать стоит здесь под вашим конвоем, а не сидит у начальника розыска?

Я всхлипываю и делаю шаг к нему, будто к последней надежде.

— Мой сын… — голос срывается, горло перехвачено. — Его похитили… прямо из палаты… пожалуйста… помогите…

Прокурор останавливается рядом со мной, смотрит прямо в глаза. Его взгляд пронизывает до глубины души, но в нём нет равнодушия.

— Вы — мать? — спрашивает он тихо, почти устало.

— Да, — киваю я, слёзы катятся по щекам. — Да, я мать! Они не вернули его после операции, потом сказали, что увезли на обследование, а теперь… теперь его нет нигде! Его украли…

У меня подкашиваются ноги, я хватаюсь за его руку.

Николай Петрович резко поворачивается к полицейским:

— Вы все с ума сошли⁈ — его голос гремит, и даже у меня в груди всё дрожит от силы этой ярости. — Ребёнок пропал, мать в истерике, а вы бумажки переписываете? Немедленно в розыск! Связь с дежурной частью! Каждый час на счету!

— Но заявление… — начинает полицейский.

— Заявление⁈ — прокурор вскидывает руку. — Хотите, чтобы я завтра же позвонил вашему начальнику и спросил, почему его подчинённые занимаются чушью, пока детей воруют?

Тот опускает глаза, молчит.

— Вы, — прокурор указывает на женщину-следователя, — бегом к начальнику смены. Пусть поднимает всех. Я беру это дело под личный контроль.

— Есть, — она почти бежит, отстукивая каблуками ритм шагов.

В коридоре снова тишина. Я стою, дрожу, не знаю, то ли верить, то ли нет. Мир, казалось, рушился, но его голос — тяжёлый, уверенный — будто ставит подпорку, не даёт окончательно упасть в бездну.

Николай Петрович смотрит на меня чуть мягче, чем минуту назад.

— Держитесь, — говорит он. — Вашего сына найдём. Я обещаю.

И в этот миг во мне загорается крошечная искра веры. Впервые за все эти часы я чувствую, что есть еще нормальные люди на земле.

Глава 33

Николай Петрович держит слово. Уже на следующий день после похищения он приезжает к нам домой сам. Не по телефону, не через кого-то — лично. Я открываю дверь, и на пороге снова этот высокий мужчина в строгом костюме, только сегодня без галстука, уставший, с тенью небритости. В руках у него папка, глаза серьёзные, как будто на его плечах держится весь мир.

— Агата, Зоя Викторовна, — кивает он маме, — я пришёл, чтобы вы знали: