The Мечты. О любви - Марина Светлая (JK et Светлая)

— Юль, — примирительно сказала Женя. — Никто тебя ни в чем не обвиняет и, тем более, не ведет на эшафот. Просто мы все беспокоимся.

— Вряд ли эта показательная порка имеет хоть какое-то отношение к беспокойству. Вместо того, чтобы дать нам… самим все решить, вы хотели немедленно узнать все подробности. О чем подробности? О том, чего я сама не знаю? Или думали, что я буду до Андрюшиного школьного выпускного молчать? По себе судите, да? Семейство молчунов!

— Не заводись, — негромко сказал Богдан, взял ее за руку и улыбнулся. — Еще неизвестно, какие ты шоу будешь Андрюхе устраивать.

Но было бесполезно. Юлю уже несло. Несло на полную катушку, и она прекрасно понимала, что уже через час-другой ей станет бесконечно стыдно, но совладать с эмоциями никак не получалось. Самой себе она казалась тихо пятящимся крабом у маяка, который всю жизнь посвятил тому, чтобы построить свой домик на стене, поросшей водорослями. В щели между камнями кладки. Но каждый раз волна подхватывает его и уносит прочь, и нет никаких его крабовых сил, чтобы противостоять напору моря.

Она судорожно вздохнула, опалила Богдана дерзким взглядом и выдала скорее окружающим, чем ему:

— С Андрюшиным отцовством мы, к счастью, все выяснили. А мне вот до сих пор интересно, почему я единственная из них всех узнала о том, что мы с Женей родные только по матери, через много лет и от тебя!

— Юлька… — вздохнул Богдан и глянул на остальных.

Семейство замерло в немой сцене номер два. И только Стефания хлопала изящными темными ресницами, открывая и закрывая рот. Потом она прокашлялась и подала голос:

— Я тоже не знала. Потому… не единственная.

И она повернула лицо с выражением крайнего удивления на нем к Андрею Никитичу, прошептав:

— Ничего себе индийское кино.

— Да уж есть немного, — согласился Малич. — Только если бы наш Роман Романович не был так неприлично богат, ну или если бы ему в голову однажды не пришла идея заполучить Женьку, то никто никогда ничего бы и не узнал. Но уже как есть… — он посмотрел на Юльку и спросил: — И вот от того, что сейчас ты знаешь — что-то изменилось? Для тебя — изменилось?

— Нет. Но ведь и для тебя не должно меняться… отношение к Андрею и ко мне… Даже если ты сердишься. Это несправедливо — то, что вы нас заставляете оправдываться.

— Я вовсе не прошу тебя оправдываться, — удивленно сказал Андрей Никитич. — И это не влияет на мое отношение к тебе и внуку. Но ты же не можешь не понимать, что творится во дворе.

— Валить оттуда надо, — поддакнул Богдан.

— Вообще-то, Андрюша, — усмехнулась Стефания, похлопав мужа по руке и, очевидно, решив все же установить равенство сил путем поддержки Юльки, — когда в вашем дворе появилась я, творилось и не такое. Потому вовсе не следует делать из мухи слона.

— Вообще-то, даже ты должна бы уже знать, что я спокойно отношусь к любым видам мух, — проговорил Малич. — Но видимо, все же старею. Я думал, тут Богдана воспитывать надо, а оказывается, это Юлька все еще никак не выйдет из школьного возраста.

— Ну это вы чересчур, Андрей Никитич, — возразил Богдан. — И мы обязательно сами во всем разберемся.

— У вас самих это очень долго получается, — подал голос Роман Романович, с любопытством наблюдавший за происходящим. Он, стоя за Жениным креслом, приобнял ее за плечи и периодически тырил ее чай. Признание тестя, что его чадо воспитано лучше, чем младшая из сестер Малич, заставило Моджеевского-старшего улыбнуться, но не комментировать — вполне хватило ума, однако прямо сейчас господин олигарх решил брать быка за рога и потому спросил в лоб: — Что там с разводом, а?

— Они же не блох ловят, Ром, — вздохнула Женя.

— Блохи меня не интересуют. Меня интересует, когда будет результат.

— И на какой результат вы рассчитываете, Роман Романович? — ровно спросила Юля, окончательно желая только одного — прямо сейчас выйти в окно. Ну просто потому что там воздух, море и самый короткий путь на улицу. Первый этаж все-таки. А находиться здесь, чувствуя настойчивое давление семьи — попросту невыносимо.

— Штамп в твоем паспорте с его фамилией, — хохотнул тот, ткнув перстом указующим на Богдана.

— И мое мнение в данном вопросе уже вообще никого не интересует?

— Меня интересует! — заявил Моджеевский-младший.

— А ты не спрашиваешь. Ты ставишь перед фактом, — резко повернулась к нему Юлька. — Ты даже папу моего спросил, а меня — нет.

— Это ты мне сейчас отказываешь? — поинтересовался Богдан, и в комнате повисла напряженная тишина.

Юлька, будто затравленный зверек, переводила взгляд с одного члена семьи на другого, в ужасе осознавая, что сама спровоцировала. Он не мог этого не спросить. Не после всех ее воплей. А как объяснить, что она хоть и дура, но без него уже не сможет… при них при всех? Не хочет она при них. Разве это честно — при посторонних? То, что должно быть между двоими?

То, что должно быть совершенно не так.

Она не без труда сглотнула, облизнула пересохшие губы и сказала:

— Нет… нет, но… ты сам понимаешь, что у нас не самая простая ситуация. Не только жизненная, но и юридическая.

— Ну и прекрасно, — хмыкнул Богдан и повернулся к отцу. — Юристы работают. Это о разводе. И давайте на сегодня закончим. Если бы вы устроили подобное десять лет назад — оно было бы понятно. Но сейчас мы правда — сами разберемся. Даже если это кого-то из вас не устроит.

— Да лишь бы Ярославцева все устроило и он не ставил палки колеса, — развел руками Роман Романович. — Он на контакт идет?

— Очень своеобычным способом, — все еще приходя в себя после того, на что секунду назад согласилась, хотя и не думала соглашаться еще часом ранее, пробормотала Юля.

— Чего необычного-то? — удивился Богдан. — Миром не хочет. Я и не ждал, что будет легко.

— А что он за мной следить додумается — тоже ожидал?

— Так он и не следит. Я бы знал. Да и зачем оно ему сейчас-то?