Анна Дубчак - Ева и ее мужчины

Ева, извинившись, что потревожила доктора, попрощалась с ним и сразу позвонила Блюму.

Трубку взяли сразу, словно ждали звонка.

Женский голос тотчас разразился истеричным монологом на французском, из чего Ева сумела понять, что попала на ревнивую женщину, в чем-то отчаянно ее упрекавшую. Ева повесила трубку.

Гриша приехал поздно и сообщил, что ателье «Флер Бурже» действительно существует, но той фотографии никто не помнит.

— Я сам ездил на Судейскую улицу, но, увы…

— Гриша, от меня ушел Бернар. Я показала ему пленку, он оскорбился, сказал, что я ничуть не лучше Натали, выписал мне чек на приличную сумму и ушел. Понимаешь, он совсем ушел.

— Вот и хорошо. Сейчас сядем с тобой в самолет, следующий до Ниццы, а дальше — морем, через Генуэзский залив, в Пизу. Затем я покажу тебе Корсику. А на Сардинии у меня один состоятельный клиент, поживем у него на вилле с недельку, позагораем, поплаваем, а потом, если ты, конечно, захочешь, поплывем по Тирренскому морю в Неаполь…

— Красиво, конечно, но никуда я не поеду.

Хватит мне строить иллюзии и постоянно находиться в поисках опоры. Мне очень жаль, что я оторвала тебя от твоих дел и как самая последняя эгоистка вызвала сюда. Поверь, я очень благодарна тебе. Сам знаешь, что, если бы не ты, до сих пор жила бы в Москве и не знала бы, что существует такой прекрасный город, как Париж, и что я пишу, наконец, не так уж и плохо.

К тому же я разбогатела. В этом тоже надо разобраться. Почувствовать вкус к деньгам — это все равно что почувствовать вкус к жизни. Я уже решила, в Москву не возвращусь, присмотрю здесь себе дом и начну обустраивать его. А отсюда перееду буквально на днях. Объясню все Натали, поблагодарю ее и съеду. Я не могу оставаться там, где все напоминает мне о Бернаре. Наверно, я не заслужила такого большого счастья. В конце концов, у меня есть вы с Левой. Будете меня навещать.

— Не надо взрослеть, птичка. Все, что ты сейчас сказала, так не похоже на тебя.

— Я хочу во всем разобраться сама. Я и картины свои разыщу. Рано или поздно, но я увижу их.

Гриша позвонил в аэропорт и заказал билет.

Натали с Евой провожали его. Натали выглядела особенно возбужденной.

— Я бы сама с превеликим удовольствием поехала с тобой, Гришенька, — сказала она, — но не могу. Я жду гостей. Через пару дней или неделю в моей жизни должно произойти важное событие… В вашей стране слишком много сложностей, только получения загранпаспорта для одного человека придется ждать долго, но я подожду…

— Я позвоню тебе, — глотая слезы, прошептала Ева, чувствуя, что остается совершенно одна. Вот и Натали скоро уедет на Корфу.

— Ты посмотри на нее! Человек в тридцать лет стал знаменитым, богатым и не радуется. Подумаешь, рассталась с мужчиной. Бернар любит тебя, я же знаю. Не так уж сильно ты его обидела… Нет, честное слово, ведут себя прямо как дети… — Натали приобняла Еву, и Гриша, взглянув на них, удивленно вскинул брови.

— Натали, она хочет купить дом, ты помоги ей…

— Не волнуйся. Передавай привет нашим общим знакомым. — Натали поцеловала Гришу и заплакала.

У Евы было такое предчувствие, словно она никогда его больше не увидит.

Она вернулась к себе в комнату и на столе увидела пакет, туго стянутый бечевкой. На нем Гришиным почерком было написано: «Еве Анохиной от Григория Рубина». Она развернула и увидела пачку долларовых банкнот. Здесь же нашла открытку, на обратной стороне которой было следующее: «Это тебе на дом. Целую и обнимаю, всю жизнь буду любить. Гриша».

«А ведь он больше не приедет, не приедет…»

Бульвар Ла-Виллет, где Ева надеялась гулять вечерами, так и не стал местом ее прогулок. Купив поблизости от него небольшой дом с садом, она первые два месяца без устали приводила его в порядок, покупала мебель, приглашала мастеров для строительства пристройки и установки стеклянного купола для крохотного зимнего сада, а к вечеру, не чувствуя ног от усталости, выходила подышать свежим воздухом в сад. Конечно, ее новый двухэтажный дом был не таким роскошным, как у Натали, но вполне устраивал своими восемью просторными комнатами, окна которых выходили в сад и на бульвар; огромной кухней, примыкавшей к столовой, и двумя ванными комнатами, расположенными одна над другой, в которых после реконструкции всегда была горячая вода и работало вентиляционное устройство. Первый этаж соединялся со вторым оригинальной деревянной лестницей, обитой ковровой дорожкой. Желание все делать самой окончательно лишило Еву сил. Она поняла: если ухаживать за домом, наводить порядок, следить за садом и готовить обед, на это уйдет почти весь день. Дом, как живой организм, требовал к себе внимания. И тогда Ева пригласила женщину, согласившуюся за умеренную плату помогать ей по хозяйству. Ее звали Вирджини, ей было сорок пять лет.

За все это время Ева ни разу не взяла в руки кисть. Не было настроения даже заниматься обустройством мастерской. Она выбирала люстры и ковры в «Галерее Барбес» или мчалась на своем автомобиле в поисках обоев нужной расцветки, но постоянно думала о Бернаре. Ни деньги, ни успех, ни постоянные звонки Натали и ее визиты, во время которых она давала ценные советы, сидя в кресле и куря одну сигарету за другой, не могли заставить ее забыть о своей главной потере. Она тратила большие деньги, чтобы как-то отвлечься, ходила с Натали по магазинам, покупая одежду, украшения, косметику. Вспоминая, каким чучелом она выглядела у себя дома, в Москве, когда ходила почти не снимая черное шелковое платье, перепачканное красками, и гордилась своим пренебрежительным отношением к внешности, ей становилось даже стыдно. Права была Натали, когда говорила, что женщина всегда должна оставаться женщиной. Гости, которых она ждала из Москвы, так и не приехали, а Ева лишний раз старалась не напоминать ей об этом.

Бернар вообще пропал, он не показывался даже у Натали.

Иногда поздно вечером к Еве приезжал Франсуа. Обычно это бывало после ухода Вирджини. Закончив дела, они располагались на кухне, ужинали, пили вино и вспоминали начало своего романа. Он рассказывал ей о Саре, о том, что у нее теперь новый любовник, американец, которого она просто обожает. Выпив вина, они занимались любовью сначала на кухне, потом постепенно перебирались в спальню, где и засыпали, раскинувшись на огромной кровати среди сбитых простыней и подушек, нисколько теперь не беспокоясь о том, что их кто-то увидит или услышит. Иногда в редкие минуты полного физического и духовного покоя, Еве начинало казаться, что она любит и Франсуа, но утром от таких чувств и мыслей, как правило, не оставалось и следа. Первые утренние лучи скользили по обнаженному телу Франсуа, но Ева, глядя на него, пыталась увидеть рядом спящего Бернара. Она протягивала руку и гладила его спину, длинные стройные ноги, живот. Но вот Франсуа протирал глаза, ловко спрыгивал с кровати и, набросив на себя халат Евы, скрывался в ванной. Нет, нет, это не Бернар. Они молча пили кофе на кухне, Франсуа курил, сжав красными сухими губами кончик сигареты и жадно затягивался. И тогда Еве почему-то хотелось зажмурить глаза, открыть их и, увидев сидящего рядом на стуле Бернара, обнять его и зарыться лицом в его заросшую шерстью грудь…