Джоанна Троллоп - Друзья и возлюбленные

Она помолчала, ковыряясь в вязанье.

— Софи к тебе приходила?

Откуда-то из глубины дремоты Дэн попытался ответить: «Нет, давно не приходила». Впрочем, он ее не винит, он нисколько не жалуется, понятно же, что девочка работает. Зато Джина через день ходит. Когда она его целует, он не в силах открыть глаза, но узнает ее по запаху духов. Джина читает ему стихи. Он почти ничего не понимает, но ему нравится ее слушать: голос журчит, будто вода по камням. Ви говорила, что в школе ее дочь была неплохой актрисой, жаль, потом бросила это дело. Впрочем, что тут удивляться? Театр в Уиттингборне никудышный. Из года в год ставят только «Визит инспектора», «Как важно быть серьезным» да рождественскую пантомиму, полную местечковых шуток.

— Недавно Софи была у меня дома, — сказала Ви. — Меня не было, она сама вошла и вроде поспала на диване. Оставила мне смешную записку. Ей, видите ли, хотелось побыть одной! По мне так, она слишком часто бывает одна, бедняжка. Столько взрослых вокруг, а ровесников и нет почти. В ее возрасте я дружила со всеми ребятами с улицы. Может, туалетов в домах у нас и не было, зато были друзья. — Ви замолчала и расправила вязанье. — Бедная Софи! Туалетов полным-полно, а подруги ни одной. Тебе нравится узор?

Дэн хотел ответить: «Очень». Среди плавно движущегося тумана его памяти замаячил детский стих про паука Сэмми: «Чудесный паучок! Жаль, не любил он прясть, а сразу брался за крючок». Надо рассказать его Ви. Ей страх как нравятся такие шутки, глупые и милые. Дэн напряг губы и поводил глазами, чтобы привлечь ее внимание. «Ви, — произнес он. — Ви, я вспомнил одно стихотворение». Но она не слушала.

Или не слышала. Она по-прежнему вязала, словно он ничего и не сказал.

В гостиной «Би-Хауса» полным ходом шла вечеринка по случаю дня рождения одной девушки. Родители попросили Хилари украсить стол розовыми и белыми гвоздиками, а по стенам развешать розовые и белые шарики с лентами и серебряной надписью: «Тебе уже восемнадцать!» Еда тоже должна быть розовой: лосось и креветки в розмариновом соусе, малиновые пирожные и игристое вино («румяного цвета», как говорилось на этикетке). Лоренс все это приготовил. Утром он, не сказав ни слова, взял у Хилари меню. При этом он был совершенно спокоен. Хилари велела малышкам соорудить импровизированную сцену для маленького ансамбля: Стив играл на ударных, а два его друга на гитаре и клавишах. Мишель, Лотте и две девушки из кадрового агентства разносили еду и напитки, а Хилари держалась подальше от гостиной. Отец девочки, директор уиттингборнского филиала крупного строительного общества, так и пышущий дружелюбием, хотел, чтобы Вуды присутствовали на вечеринке как члены семьи.

В столовой было забронировано десять столиков, все на ранний вечер. К девяти Лоренс уже освободится, доверив кофе и пудинги Кевину и Софи, и запросто сможет уйти к Джине. Хилари хотела попросить его остаться, но гордость не позволила. В конце концов ему теперь нечего скрывать. Хилари только выдавила, что они должны поговорить с мальчиками, если Лоренс уверен в своих чувствах.

— Конечно, — ответил он, свесив ноги с кровати. Ночью они оба вздрагивали, если случайно прикасались друг к другу. — Главное, говорить будем вместе.

— Рада, что тебе хватило порядочности это предложить.

Он молча встал и прошел мимо нее к ванной — в одних пижамных брюках, такой родной и совершенно чужой.

В дверях он обернулся и сказал:

— Я не просто предлагаю, я настаиваю на этом.

— В смысле?!

— Ты меня поняла.

Хилари не поверила своим ушам.

— Ты что, думаешь, я мстить буду?!

— Не знаю. В любом случае мальчики должны услышать правду. Не только из твоих уст.

Она отвернулась.

— Даже не верится, каким ты стал мерзавцем.

Беседа эта состоялась вчера, и больше они не разговаривали. Хилари легла спать до того, как Лоренс вернулся из Хай-Плейс, и притворилась спящей, когда он скользнул под одеяло, источая аромат мыла и словно разграничивая этим свою новую захватывающую жизнь и старую — наскучившую. Уснул он быстро, повернувшись к Хилари спиной. Его ровное дыхание, тепло и запах были такими же, как все двадцать лет их семейной жизни. До самого рассвета Хилари думала, что же теперь делать с этой болью, сможет ли она когда-нибудь ее терпеть и как быть, если не сможет. Просто отдаться гневу на мужа и ненависти к Джине недостаточно — останется чувство беспомощности и безысходности. Шли часы, а Хилари все смотрела на полоску странного абрикосового света от уличного фонаря, который пробивался сквозь шторы и падал на потолок. Ее ум метался по кругу, точно зверь в клетке, не в силах остановиться или вырваться наружу.

Утром, едва очнувшись от запоздалого, тяжелого и мучительного сна, она решила, что дальше так жить нельзя. Пора разрубить этот страшный узел. Она сползла с постели, надела старенький халат и, скрестив руки на груди, посмотрела на Лоренса. Он сидел на краю кровати, отвернувшись. Хилари хотела сохранить остатки достоинства и попыталась говорить спокойно и равнодушно — увы, ничего не вышло.

Сдавленным и презрительным голосом она произнесла:

— Если ты не отказался от своей безумной затеи — а ты, видимо, не отказался, — надо объяснить все мальчикам.

Он немного помолчал и тихо ответил:

— Конечно. — Затем уже тверже добавил: — Но вдвоем.

Разумеется, Лоренс был прав, и она злилась от этого еще больше, разыскивая блокнот с еженедельным списком неисправностей и поломок — перегоревших лампочек, капающих кранов и сломанных дверных ручек. Нет, он не может быть прав! Права Хилари, потому что ничего, кроме правоты, ей не осталось. Пусть это подло с ее стороны, но мальчики должны увидеть ситуацию ее глазами. Увидеть это нагромождение предательства, злоупотребления дружбой и жестокого обмана. Тогда они разозлятся на отца и встанут на ее защиту… Но если такое действительно случится, она до конца жизни будет сокрушаться о том, что проявила слабость.

Без малейшего интереса Хилари заглянула в блокнот. «№ 3 — не закрывается дверца шкафа. Порвалась цепочка на затычке для ванны. № 10 — треснула рама левой части правого окна». Ни один пункт списка не вычеркнут, ни одна проблема не решена. Она посмотрела на потолок своего кабинета и увидела паука. Он сидел на длинной паутине, протянутой из угла к люстре, и что-то аккуратно оплетал, двигаясь мерно и уверенно, чуть покачиваясь на сквозняке. Из гостиной доносилось буханье рок-группы — слабый голос с американским акцентом пел Элвиса Пресли. Надо же, звучала песня «Одиноко ли тебе сегодня?».

Чуть позже Хилари пошла наверх. Стол уже убрали, и оставшиеся гости с бокалами в руках уютно устроились в креслах. Несколько лет назад Хилари бы подошла к ним, рассказала о «Би-Хаусе», спросила бы заботливо, понравился ли ужин. А сегодня она хочет, чтобы они убрались прочь, разъехались по своим йоркширам, сурреям и уэльсам. Бедные люди, приятные, безобидные люди! Они думают, будто отыскали чудесный городок в глубинке Англии, чудесную гостиницу с чудесными дружными хозяевами. А хозяева-то вовсе не чудесные — особенно Лоренс. И семья у них больше не дружная. Скоро от нее ничего не останется. Через стеклянную дверь Хилари вопросительно посмотрела на Дона — тот широко улыбнулся и поднял большой палец. Она внезапно ощутила к нему огромную нежность. Единственный надежный человек в этом бушующем мире…