Милфа (СИ) - Маша Малиновская

резко бросает в холод.

Роман сидит за столом, сложив пальцы в замок. Его спина напряжена, он медленно поднимает на меня взгляд — тяжёлый, оценивающий.

Но я не сразу смотрю на него. Мой взгляд цепляется за стол.

Кровь отливает от лица. Тошнота тут же поднимается к горлу, и я перестаю дышать.

Перед ним разложены фотографии.

Те самые.

40

В ушах продолжает звенеть.

Я будто проваливаюсь в этот звук, растворяюсь в нем, не могу вырваться.

Смотрю на фотографии, не в силах отвести взгляд, не в силах сделать хоть что-то, кроме как стоять и ждать. Ждать неизбежного.

Роман медленно встаёт из-за стола. Словно в замедленной детализированной съёмке, я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки, как скулы напряжены, как по его лицу прокатывается знакомая тень — не ярость, не вспышка злости, нет. Хуже.

Холодный, расчетливый гнев.

— Значит, это правда, — повторяет он, и его голос звучит так ровно, что от этого становится только страшнее.

— Роман, — я открываю рот, но воздуха в лёгких не хватает, голос слабый, срывается. Кончики пальцев и переносица немеют.

Он делает шаг ко мне, затем еще один.

— Значит, ты, — он берет со стола одну из фотографий и медленно поднимает ее, — сосала его член?

Я вздрагиваю, сдавленно выдыхаю, ощущая, как ледяные иглы пронзают всё тело. Мне не нужно смотреть на снимок, чтобы знать, что там.

Роман кидает фото обратно на стол, они разлетаются веером, как ножи.

Я вижу себя. Вижу Илью. Вижу то, что теперь никогда не получится стереть.

— Ты же всегда говорила, что это мерзко, — он медленно подходит, и его лицо совсем рядом. — Грязно. Так почему же перед этим щенком ты на коленях? А?

Голос сухой, срывающийся на яд. Я не могу пошевелиться. Не могу даже сглотнуть.

— Это ты так говорил, — говорю глухо, понимая, что любое мое слово сделает только хуже.

— Он ведь даже не мужчина, — продолжает Роман, скривившись в презрительной усмешке. — Сопляк. Но он получает от тебя то, чего ты никогда не давала мне? Почему? Почему, Лиля? Отвечай!

Последнее слово он буквально швыряет мне в лицо, и я вздрагиваю.

— Потому что я не любила тебя, — вдруг вырывается у меня.

И это становится жестоким откровением даже для меня самой. Ведь я думала, что любила. Убеждала себя в этом. Рисовала это годами, пытаясь сделать действительностью.

Мгновение тишины. Такой удушливой и стеклянной, что перепонки в ушах готовы взорваться.

А потом всё происходит слишком быстро.

Резкий хлопок.

Боль взрывается в скуле, отдаётся звоном в голове. Меня кидает в сторону, я врезаюсь в спинку стула, хватаюсь за неё, чтобы не упасть.

В комнате становится страшно тихо. Только моё дыхание — рваное, сбивчивое.

— Не любила? — его голос низкий, глухой. — Что ж.…

Он хватает меня за волосы, тянет вверх, вынуждая запрокинуть голову.

— Значит, ему можно? Значит, он заслужил? — его лицо в сантиметре от моего, глаза пылают такой чёрной бездной, что у меня внутри всё съёживается. Роман — монстр. И сейчас он выпустил своего зверя, которого даже не знаю, что сможет остановить. — Ты хочешь его? Хочешь так сильно, что готова стать дешёвой шлюхой? Так давай, покажи мне, как ты умеешь, Лиля. Покажи мне, что ты делала для него.

Я чувствую, как меня бросает в ледяной ужас. Сердце в груди скачет, дыхание сбивается. В ногах появляется такая слабость, будто мне перебили позвоночник.

— Роман….

Я даже не знаю, что я хочу сказать.

Что не могу? Что мне страшно? Что он меня пугает?

Просить, умолять, чтобы он остановился?

Но он не ждёт. Резко разворачивает меня, толкает на колени. Удар обжигает, но я не чувствую боли, я чувствую только панический страх.

— Ну же, — говорит он, его пальцы сжимают мой подбородок, вынуждая поднять голову. — Ты ведь это любишь? Или только для других стараешься?

Меня трясёт. Настолько сильно, что кажется, кости вот-вот сломаются под этим напряжением. Внутри пустота, черная дыра, из которой нет выхода.

— Не могу.… — шепчу я, зажмуриваясь.

— Можешь, — его голос обволакивает, давит, заставляя задыхаться без воздуха. — Тебе понравилось это с ним. Значит, сделаешь это и для меня.

Я закрываю глаза, закусываю губу, пытаясь заставить себя дышать.

Это Роман. Это мой муж. Мы вместе уже столько лет.

Я ведь знаю, знаю. Он не сделает такого.

Или.…?

Горькая правда в том, что я не знаю, на что он способен.

Я слышу звук пряжки его ремня.

Рука на моей голове, резкое движение — я дергаюсь, но это не спасает. Он сдавливает мои скулы, а потом заталкивает свой член в мой рот.

Мне хочется исчезнуть.

Превратиться в пыль и собраться снова в единый организм где-то очень далеко. Вне времени и собственной памяти.

Толчок. Второй. Третий.

Я не выдерживаю, дергаюсь назад и вскрикиваю до сорванного горла:

— Хватит! — голос выходит сдавленным, почти сломанным. — Пожалуйста, Рома, хватит….

Роман брезгливо отталкивает меня и отходит на шаг, я же падаю на пол, задыхаясь в рыданиях.

Я не осознаю, что дрожу, пока не чувствую, как в руках разливается невыносимая слабость. Слёзы текут по щекам.

Я сломлена. Унижена. Разбита в пыль.

Роман замирает, глядя с презрением.

На секунду мне кажется, что он не остановится. Что ему всё равно. Что он только начал и не собирается прекращать, наконец выпустив свою тьму наружу.

Но что-то меняется в его лице. В глазах появляется нечто странное, какое-то мрачное удовлетворение.

Он улыбается. Медленно.

— Все с тобой ясно, — выплёвывает он. — Жалкая. Слабая. Шлюха. А я ведь любил тебя, Лиля. Всё дал тебе и твоему ублюдку.

Он берёт одно из фото, разрывает его пополам. Потом ещё одно. И еще. Швыряет ошмётки в меня. Бумага падает на пол, как снег.

— А теперь ты для меня никто. Дешёвая блядь.

Он идёт к бару и достаёт оттуда бутылку. Откупоривает и пьет прямо из горла, я же стою посреди кухни, на коленях, среди курсков рваных фотографий и осколков своей жизни.

Я не могу дышать.

Я не знаю, что делать.

Я не знаю, как жить дальше.

Но внезапно громкий стук в дверь выбивает меня из прострации. Сердце вздрагивает. Я резко поднимаю голову, Роман тоже смотрит на дверь и хмурится.

Боже, только бы это был не Костя!

Я не переживу, если сын увидит меня сейчас такой.

Дверь с грохотом распахивается.

И это оказывается не Костя.

Мужчина в белом костюме переступает порог.

В его движениях нет спешки, он входит, словно хозяин