Люси Монтгомери - Энн в Саммерсайде

— Вам никогда не понять, — сквозь слезы проговорила Кэтрин. — У вас в жизни все было легко. Вы… словно живете в волшебном, полном красоты мире и каждое утро спрашиваете себя: «А что еще хорошее случится со мной сегодня?» А я забыла, как это — жить… да нет, я никогда и не знала. Я… как зверек, который попал в клетку и не может из нее выбраться… Мне кажется, что прохожие все время тычут в меня пальцами. А вам… вам досталось чересчур много счастья… у вас повсюду друзья… у вас жених… Нет, мне не нужно жениха… я ненавижу мужчин… Но если бы я сегодня ночью умерла, обо мне не пожалела бы ни одна душа. Как бы вам понравилось не иметь ни одного друга на целом свете? — И она опять разрыдалась.

— Кэтрин, вы всегда говорили, что цените откровенность. И я буду с вами откровенна. Если у вас, как вы говорите, нет друзей — вы сами в этом виноваты. Я хотела с вами подружиться, но вы ощетинились, как дикобраз.

— Да, верно… Как я вас сначала ненавидела! За то, что вы выставляли напоказ свое обручальное кольцо…

— Напоказ? Кэтрин, с чего вы это взяли?

— Вообразила. Просто я всех принимаю в штыки и обо всех думаю самое худшее. Но кольцо как-то бросалось в глаза… хотя я вовсе не завидовала тому, что у вас есть жених… Я вообще никогда не испытывала желания выйти замуж — нагляделась, как жили мать с отцом… Но я ненавидела вас за то, что вы моя начальница, хоть и моложе меня… Я была рада, когда Принглы ополчились на вас. У вас было все, чего нет у меня: обаяние, дружба, молодость… Молодость! У меня практически не было молодости. Вы и представить себе не можете, каково это — когда ты не нужна никому в целом свете… ни одному человеку!

— Не могу?! — воскликнула Энн.

И она в нескольких словах описала Кэтрин свое детство до приезда в Грингейбл.

— Жаль, что я этого не знала, — произнесла Кэтрин. — Я бы относилась к вам иначе. Вы казались мне баловнем судьбы. Я умирала от зависти к вам. Вы получили должность, на которую рассчитывала я. Знаю, знаю, ваше образование дает вам больше прав на нее, но об этом я не хотела думать. Вы хорошенькая… по крайней мере, вы кажетесь людям хорошенькой. А одно из моих первых воспоминаний — подслушанные слова: «Какой безобразный ребенок!» Вы входите в комнату легкой походкой, с дружелюбной улыбкой. Я никогда не забуду, как вы в первый раз пришли в школу. Но мне кажется, больше всего я ненавидела вас за то, что вы как будто все время чему-то радуетесь в душе, что для вас каждый день — открытие. Хоть я вас и ненавидела, иногда мне казалось, что вы прибыли к нам с какой-то далекой звезды.

— Кэтрин, у меня дух захватывает от всех этих комплиментов. Но вы ведь меня больше не ненавидите? Мы теперь будем друзьями?

— Не знаю… У меня никогда не было друга, тем более из моих сверстников. Я везде чувствовала себя чужой… никому не была нужна. Я даже не уверена, что знаю, как это — дружить. Нет, я вас больше не ненавижу… Не знаю, как я к вам отношусь… Наверное, ваше прославленное обаяние пробило даже мою толстую шкуру. Одно я знаю — мне очень хочется вам рассказать, что у меня была за жизнь. Я бы не смогла этого сделать, если бы вы не сказали мне, что до приезда в Грингейбл были никому не нужной сиротой и жили в приюте. Мне хочется, чтобы вы поняли, как я стала такой. Не знаю, зачем мне это нужно, но хочется.

— Ну и расскажите, Кэтрин. Я постараюсь вас понять.

— Я признаю, что вам известно, каково это — быть никому не нужной, но вы не представляете, что значит быть не нужной родному отцу с матерью. Они ненавидели меня с самого моего рождения. Поверьте, это так Они беспрерывно ссорились… нудно, отвратительно переругивались по пустякам. У меня было кошмарное детство. Родители умерли, когда мне исполнилось семь лет и меня взял к себе дядя Генри. Там я тоже никому не была нужна. Все семейство презирало меня и считало нахлебницей. Я до сих пор помню все свои бесконечные обиды. Мне никто ни разу не сказал доброго слова. Я ходила в обносках своих кузин. Особенно мне запомнилась одна шляпка… я в ней была похожа на гриб. Когда я ее надевала, они все покатывались со смеху. Наконец пришел день, когда я сорвала ее с головы и бросила в огонь. И после этого всю зиму ходила в церковь бог знает в чем. У меня даже никогда не было собаки… а мне так хотелось собаку. У меня имелись кое-какие способности, я хотела получить степень бакалавра… но об этом бессмысленно было даже мечтать. Однако дядя Генри согласился, чтобы я поступила в Куинс-колледж — на условии, что, начав работать, я возмещу ему все расходы. Мне пришлось снимать мерзейшую комнатенку в самом захудалом пансионе, которая находилась над кухней и где было невыносимо холодно зимой и нестерпимо жарко летом. И в любое время года в ней стоял застарелый запах кухни. А во что я была одета! Но я окончила курс и получила место в Саммерсайдской школе… Тут мне единственный раз в жизни повезло. И с тех пор я экономила каждый цент, чтобы выплачивать долг дяде Генри… не только то, что он истратил на колледж, но и за мое содержание начиная с семи лет. Я дала себе клятву, вернуть ему все до последнего цента. Поэтому и живу у миссис Деннис и так дурно одеваюсь. Я уже выплатила ему свой долг! Впервые в жизни я чувствую себя свободной. Но за эти годы у меня вконец испортился характер. Я не умею общаться с людьми, никогда не знаю, что нужно сказать. Конечно, я сама в этом виновата, потому как никогда и не стремилась бывать в обществе. Я знаю, что довела до совершенства искусство оскорбительно разговаривать с людьми. Я насмехаюсь над учениками, и они считают меня тиранкой. Вы думаете, мне не больно это сознавать? У них всегда такой испуганный вид. О Энн, я просто больна ненавистью. Я хочу быть как все… но у меня теперь уже не получится. Оттого я так озлоблена и несчастна.

— Нет-нет, у вас обязательно получится! — Энн обняла Кэтрин за плечи. — Выкиньте злобные мысли из головы… излечитесь от ненависти. Жизнь только начинается… раз вы наконец стали свободны и независимы. Ведь никогда не знаешь, что ждет тебя за поворотом дороги.

— Да, я слышала от вас эти слова… и смеялась над ними. На моей дороге нет никаких поворотов. Мне видно, как она тянется вдаль до самого горизонта, и везде одно и то же. Неужели жизнь не пугает вас своей бессодержательностью, всеми этими толпами холодных неинтересных людей? Нет, вас она не пугает. Вам не придется учить детей до конца своих дней. И потом, вам как-то все люди интересны, даже тот помидор на ножках, который вы зовете Ребеккой Дью. Моя беда в том, что я ненавижу школу, а ничего другого делать не умею. Школьный учитель — раб времени. Знаю, знаю, вам нравится преподавать в школе — мне только непонятно почему. Энн, я хочу путешествовать. Я всю жизнь мечтала о путешествиях. Помню единственную картинку, висевшую на стене в моей комнатенке у дяди Генри, — старую выцветшую гравюру, которую они выкинули за ненадобностью. На ней был изображен оазис в пустыне: пальмы, ручей и вдали караван верблюдов. Я мечтала найти этот оазис… мечтала увидеть Южный крест, и Тадж- Махал, и менгиры Карнака. Я хочу знать, а не просто верить, что наша Земля — шар. А на жалованье Учительницы я никогда не смогу путешествовать. Мне так и придется без конца долдонить о женах короля Генриха Восьмого и неиссякаемых богатствах доминионов. Энн засмеялась — сейчас уже можно было смеяться, потому что в голосе Кэтрин больше не слышалось горечи, а просто грусть и досада.