Кэтрин Куксон - Год девственников

Мэгги захихикала:

– Так точно, странный парень. Именно – горячая вода и сахар.

Смеясь, священник отвернулся от Мэгги и заметил Аннетту, проходящую по коридору. Она приветствовала его:

– Здравствуйте, святой отец. Вы уже встали?

– Нет, наверное, это я гуляю во сне, одетый. Как ты, моя дорогая? – Он положил ей руку на плечо. – Последнее, что я слышал, – это то, что тебе на время прописали постельный режим.

– Да, но я чувствую себя отлично.

– Уверена в этом?

– Почти уверена.

– Точно?

– Стопудово, святой отец!

– А ты не преувеличиваешь?

– Нет, вовсе нет. Просто… – Аннетта улыбнулась, – я не привыкла к таким вещам.

Она положила руку на свой большой живот, и отец Рэмшоу сказал уже серьезно:

– Нет, дитя, я бы на твоем месте был осторожнее. Критическое время. Слушайся рекомендаций врача. Я на днях разговаривал с ним, когда он пытался выяснить, что не в порядке с моим здоровьем. Ведь так и не выяснил, а сказал только: „Вставай немедленно, и больше я к тебе не приду". Так вот, потом он пожаловался мне, что ты очень устаешь. И это неудивительно. А значит, – голос его снова стал серьезным, – будь осторожна. Ты же знаешь, как Дон хочет увидеть своего ребенка.

Он не добавил, что это, может быть, единственное, из-за чего Дон еще держится. Но Аннетта все равно ответила:

– Да, я знаю, святой отец.

– А знаешь ли ты, что его могут опять положить в больницу?

– И это я знаю, святой отец.

– Ну вот, мы все реально смотрим на вещи. – Священник повысил голос: – Где же глава семьи?

– Когда я в последний раз его видела, он шел в свой кабинет.

– Ну что ж, пойду найду его, а потом поговорю с Доном.

– Он будет рад, святой отец. Он скучал без вас эти недели.

– Приятно слышать. Приятно, когда по тебе скучают. Знаешь, что я тебе скажу? Есть один человек, который не скучал по мне. Наконец-то он дорвался до кафедры проповедника. Догадываешься, кто это?

– Догадываюсь, догадываюсь, святой отец. В церкви в последнее воскресенье было очень жарко.

Священник залился смехом:

– Хорошая шутка. Он что, поставил столько печей, что все там раскалилось? Дай мне вернуться, и все остынет, даю тебе слово.

– Не сомневаюсь, святой отец.

И они пошли каждый своей дорогой, продолжая смеяться.

Отец Рэмшоу постучался в дверь кабинета.

– Это я. Можно ли войти?

– Конечно, святой отец, входите, – отозвался Дэниел. – Я и не ожидал, что вы уже встали с постели.

– Похоже, меня никто нигде не ждет, разве что на моих похоронах. Я разочаровал многих людей, могу тебя заверить. Во всяком случае, вот он я, притом я только что отдал Мэгги распоряжение насчет горячей воды и сахара. Поддерживаешь?

Не ответив на вопрос, Дэниел сказал:

– Присаживайтесь и двигайтесь к огню. Священник сел и взглянул на мерцающие электрические поленья.

– А они хорошо греют. Немного воображения, и тебе кажется, что их можно пошевелить кочергой. Я собираюсь как-нибудь сделать себе подарок и купить такую же штуковину. Поставлю ее себе в спальню, потому что, поверь, никакая Гренландия не сравнится с этой ледяной комнатой. Поэтому-то я и заработал простуду. – Он постучал себя по груди. – Теперь, когда делу уже не поможешь, они собираются установить центральное отопление. Есть убеждение, что холод полезен для души, так как охлаждает чувства, – так это все ерунда. Сколько людей прыгают вместе в кровати в холодных комнатах, даже и не сосчитать. Ну ладно с этим, ты-то как?

– Я в порядке, святой отец. А у вас как дела? Вы давно поправились?

– Дня три-четыре тому назад. Кстати, если ты не возражаешь, скажу тебе: мне не нравится вид Аннетты. Она выглядит изможденной и очень усталой. Наверное, это естественно в ее состоянии – выглядеть усталой, но мне кажется: что-то с ней не так.

– Она все время беспокоится о Доне, как и мы все.

Тут дверь открылась, и вошла Мэгги с подносом, на котором стояли графин, кувшин с горячей водой, пара стаканов и сахарница. Священник поприветствовал ее:

– А вот и утешение для души! Спасибо, Мэгги. Таких, как ты, одна на тысячу. Ну как, ты еще не надумала обратиться?

Дэниел обвел их вопросительным взглядом, и священник с торжественным видом пояснил:

– Я предложил ей стать моей первой обращенной, но она отказалась. Буквально швырнула свой отказ мне в лицо. Не знает она, что теряет. Когда я был мальчиком, я верил – так, по крайней мере, моя мама всегда рассказывала, что если кому-то удастся хотя бы одного человека за всю свою жизнь обратить в свою веру, то это все равно что он заполучил ключи от рая. И независимо от того, что он натворит потом, они у него уже никуда не денутся. Я тогда так старался! Ведь я понимал, что, заполучив эти ключи, смогу буйствовать сколько угодно, а небесное будущее будет мне обеспечено: дом с бильярдным столом, участок…

– Перед нами страшный человек, разве не так? – Мэгги посмотрела на Дэниела.

– В жизни не встречал страшнее, – ответил Дэниел и кивнул в сторону подноса. – Спасибо, Мэгги.

– Ну, когда вы справитесь на этом участке, – Мэгги показала на графин, – звоните, я принесу добавку.

Мужчины дружно рассмеялись. Когда они остались одни, отец Рэмшоу проговорил:

– Она хорошая женщина, эта Мэгги. Но, знаешь ли, Дэниел, ты недостаточно хорош для нее.

– Это смотря что называть хорошим, святой отец. Хороший для чего? Для кого? Подходят друг другу – не подходят друг другу… Всю свою жизнь, вы же знаете, я провел среди людей, не подходящих друг другу.

Священник смотрел, как Дэниел разливает виски, затем взял из его рук стакан, уважительно понюхал и сделал большой глоток. Откинувшись на спинку кресла и глядя перед собой, он проговорил:

– Я видел ее сегодня днем.

– Правда?

– Да, я был в тех местах и заглянул к ней.

– И как вы ее находите?

Священник вздохнул и медленно поставил стакан на стол.

– Я думаю, вернуть ее в нормальное состояние может только чудо, большое чудо. Хотя рассуждает она довольно здраво. По крайней мере, до тех пор, – он развел руками, – пока при ней не упоминают этот дом или кого-то из его обитателей. Наверное, мне не стоило поднимать с ней этот вопрос, но теперь уже поздно. Я сказал ей, что ее любимый сын скоро станет отцом, а она – бабушкой, и разве это не замечательно…

– И она взбесилась?

– Нет, нет! Она просто сидела и глядела на меня. Но я не мог вынести этот взгляд, не мог смотреть на то, как ее тело словно окаменело. Я позвал сиделку и ушел. На обратном пути я раздумывал о вещах, которые мы совершаем во имя нравственности, например, когда убеждаем людей следовать какой-то заранее предписанной схеме: целой веренице обязанностей. Я подумал: если бы я не убедил тебя тогда остаться с ней и дал бы тебе свободу делать то, что ты хотел, то есть бросить ее, то все это зашло бы не так далеко.