Ведрана Рудан - Негры во Флоренции

— Я не больной. — сказал господин Ивица аптекарше, — я каждое утро делаю приседания, а пальцы у меня такие сильные, что я легко мог бы сломать ваши.

Черный кот с огромной кровавой раной на спине продолжал прогуливаться по нашей улице.

— Простите, потерпите, — сказал мне господин Ивица, — его кровавая голая кожа не выдержит снега и ледяного дождя. Я был с ним у ветеринара, у него не лишай, это ему собака содрала шкуру, я дал ветеринару сто пятьдесят кун, еще пятьдесят соседу, который нас возил.

— Я возмещу ваши расходы, — сказала я, — это моя вина, ветеринар вам был не нужен.

— Знаете, меня очень обидело недоверие этой аптекарши. Неужели она не видела, что я никогда не смог бы отравить цианистым калием человека, я бы убил его лопатой.

Директор отеля стучал в дверь нашего номера. Меня била дрожь. Может быть, это не директор, может быть, горничная? Не открывать? Скорее всего, все-таки директор. Я натянула махровый халат, принялась искать ключ, нигде нет, сообразила — дверь можно открыть и без ключа, повернула круглую дверную ручку… На меня сквозь мокрые стекла очков смотрел покойный Антонио. Я не прыгнула ему на шею, не обвила его шею руками, он гораздо ниже меня, я притянула его к себе, толстяка в толстой куртке, и поцеловала в лысую голову. Любовь моя, любовь моя, любовь моя… Он показал мне свежие итальянские газеты. Поэтому его и не было пятнадцать минут. А потом мы пошли под душ. В мутном зеркале отражалась я, высокая, полная, висит крупная грудь, Антонио казался снеговиком на тонких ножках. Он вытер меня, я его, мы завалились в постель. Я крепко обняла руками его толстую, белую, мягкую задницу, очень крепко, чтобы он опять не отправился за газетами, он подергивался между моими длинными ногами, глаза его были закрыты, поэтому я тоже закрыла глаза. Потом мы отлепились друг от друга, влажные, в венских отелях комнаты очень теплые. Я пошла в ванную, не под душ, а попить воды. Вспомнила, что в Вене воду из крана пить нельзя, вернулась в комнату, открыла холодильник, достала бутылочку минеральной. Антонио спал. Я легла рядом с ним, положила правую руку на его маленький съежившийся член и так осталась лежать. Если Антонио переедет фура с прицепом, фура с прицепом — это моя навязчивая идея, по итальянским дорогам ползут тысячи фур с прицепом, если его убьет инфаркт, ведь у него килограмм двадцать лишних, как мне тогда покончить с собой? Черного кота оксазепам не убил, он, видимо, не убьет и меня? Возможна ли жизнь без Антонио? Чем таким обладает Антонио, толстый торговец мебелью, без чего я не могу жить? Так я лежала и лежала, дыхания Антонио не было слышно, поэтому я приблизила нос к его рту, он дышал. Я вдохнула его дыхание, потом снова положила голову на подушку. Чем таким обладает Антонио, без чего я не могу жить? С ним я чувствую спокойствие, спокойствие, спокойствие. Он хлопает меня по заднице, когда мы с ним вместе в его квартире, держит руку у меня на колене, когда мы сидим в кофейне в Триесте. Спокойствие, спокойствие, спокойствие. И безумную тревогу при мысли, что на автостраде огромный грузовик с прицепом из своей правой полосы резко свернет на левую полосу, по которой едет Антонио, или что рак сожрет его толстое тело… Пока я смотрела через окно венского отеля на венский снег, а ладонь моя лежала на маленьком члене, я подумала, что, может быть, фура не свернет? И тогда я приподняла спящий член и коснулась языком мягких яичек. И заснула.

БЛИЗНЕЦЫ

— Слушаешь, Перо, слышишь старую суку?

— Почему наша бабушка сука?

— Она хотела убить черного кота, она не любит нашего деда, трахается с толстым Антонио, думает о смерти, не радуется внукам, каждая бабушка мечтает о внуках, нормальные бабушки возят коляски, в которых сидят маленькие близняшки — познакомьтесь, дорогая, это мои Петар и Крешимир, — а она вместо всего этого трахается в Вене с толстыми подслеповатыми итальянцами.

— Мне следовало бы защитить нашу бабушку, сказать, что ты набит предрассудками, у каждой бабушки есть право на собственный выбор, бабушки — вовсе не то, что о них говорят, с чего бы это нашей бабушке катать в коляске близнецов, если ей больше нравится валяться в венском отеле в кровати с толстым итальянцем. Мне наша бабушка не нравится, но все-таки, если посмотреть…

— Чем я могу посмотреть?

— Но все-таки, если посмотреть повнимательнее, все наши родственники невыносимо неуравновешенные. Я боюсь такой семьи, в которой мне придется плакать, лежа в маленькой корзине. Что если кто-то из них меня придушит или подсыплет в еду оксазепам?..

— В корзине ты будешь плакать не один, я тоже буду плакать в маленькой корзине…

— Может, ты умрешь при родах…

— Я слышал, что крем против Апельсиновой Корки делают из последа, а не из маленьких трупов. Мама нас родит, в нашей смерти никто не заинтересован. Они не смогут подсыпать нам в еду оксазепам, нас будет кормить наша мама. Кроме того, в Хорватии нет сухого детского питания.

— Они подсыплют оксазепам нам в чай. И мы умрем в страшных мучениях.

— Если выжил тот черный кот, выживем и мы. Кот весил килограмма три до того, как пришла зима, а у нас уже при родах будет по два с половиной, а потом мама будет нас кормить, и через месяц каждый из нас прибавит по килограмму, и скоро у каждого будет уже по шесть килограмм, каждый из нас будет как два кота. Никто не сможет нас, голых и толстых, оставить на улице, чтобы нас сожрали зима и снег, мы будем прекрасными малышами, соседи вызовут полицию, и они тут же заберут нас к себе, легко проявить сострадание к грудным младенцам, если знаешь, что за ними вот-вот приедет полиция. Мы должны смотреть на жизнь с радостью, быть оптимистами, возьми нашу бабушку, она же нашла свое счастье.

— Разве можно считать счастьем, что тебя трахает толстый, полуслепой, низкорослый итальянец?

— Какой ты противный, каждый внук любит свою бабушку. Мы должны быть практичными. Что бы мы выиграли, если бы наша бабушка осталась с нашим дедом? Кому нужен ненормальный дед?

— А кому нужен толстый некрасивый итальянец?

— Счастливая бабушка распространяет вокруг позитивные вибрации, счастливая мама делает счастливым своего ребенка, счастливый ребенок не идет на аборт, он попадает в родильный дом и рождается вместе со своим близнецом.

— А мне нравится толстый Антонио.

— Толстый Антонио будет нашим дедом?

— Будет, если наш настоящий дед взорвет себя гранатой.

ДЕД

«Старик, это для амеров, скажи что-нибудь, мне дадут за это пятьдесят евро».

Каждое утро я плачу. Тихо. Никому не мешаю. Сижу на кровати и плачу. Почему я плачу? Вопрос на миллион долларов. Сегодня утром я не плакал. Я выл. Скулил. Стонал. Я сжал пальцы левой руки в кулак и впился в него зубами до крови. И опять выл. Скулил. Стонал. Я знаю, что повторяюсь, но мне хочется быть точным. В комнату вошла моя дочь. «Папа, — сказала она, — папа». Села рядом со мной на кровать, расправила мой окровавленный кулак и поцеловала ладонь. Левую. «Обними меня», — сказала она, и я положил левую руку ей на плечо и сказал: «Что, куренок мой?» Ну, переводчик, вот тебе крепкий орешек, я свою дочь зову, вернее, звал, куренок. Имей в виду, куренок — это не курица, не квочка, и как ты амерам переведешь «куренок»? Да, мне очень интересно, как ты переведешь амерам слово «куренок», которое означает не совсем то же, что курица или квочка. Почему я мою девочку называю куренком? На этот вопрос я не отвечу. Она улыбнулась и вытерла слезы. «Папа, ты лет сто не называл меня куренком». Я почувствовал вопросительный знак в конце фразы и ничего не ответил. Убрал руку с ее плеча, левую, и вытер слезы. «Папа, — сказала моя дочь, — можно я еще побуду с тобой? Можно я лягу на твою кровать?» «Ложись», — сказал я. Моя дочь спит. Дышит легко. Во рту у нее большой палец левой руки. Она всегда так спит. Мой куренок.