Барбара Вуд - Ночной поезд

Отец Вайда положил нож и поднял голову.

– Мне пришло на ум лишь одно место, самое лучшее во всей Зофии.

– Великолепно! Где оно?

– Склеп под костелом.

Лицо Шукальского вытянулось.

– Я не…

– Позвольте мне кое-что объяснить, – сказал священник, улыбаясь. – Вам необходимо место, где можно работать в полной тайне. Действительно, во всей Зофии нет иного места, кроме этого.

– Но Жаба, мальчики, прислуживающие в алтаре… Вайда покачал головой.

– Жаба самый суеверный человек в Польше. За пятнадцать лет работы в костеле он ни разу не спускался в склеп. А однажды, когда я просил его пойти туда, после того как обнаружилось, что дождь просочился в фундамент, он отказался. Ян, это был первый и единственный раз, когда Жаба отказался выполнить мое приказание. А мальчики? Это место вызывает у них ужас. Там захоронены прежние священники; в склепе нашли покой бальзамированные трупы моих предшественников. Ян, это место – табу не по причине каких-либо правил или законов, а потому что люди преисполнены страхов и суеверий. Туда уже много лет никто не спускался и никто не спустится. Вы тоже постоянно ходите в церковь, доктор Душиньская. Так что ваше присутствие в церкви не покажется необычным. Нацисты ни о чем не догадаются. И даже если они что-то заподозрят, склеп хорошо замаскирован. Я думаю, мало кто знает о его существовании.

– Все же нам понадобится свет.

– Об этом я уже подумал. Из ризницы туда можно протянуть электрические провода. Поверьте мне, это самое безопасное место.

Ян Шукальский взглянул на Марию и, когда та пожала плечами, повторил ее жест.

– Пиотр, тогда все в порядке. Послушайте, в лабораторной кладовой есть старый инкубатор. Он лежит там под другими вещами так долго, что его отсутствие никто не заметит. Можно мы отнесем его в костел сегодня вечером и включим? Тогда к завтрашнему вечеру он будет готов к работе.

– Почему бы и нет? Не вижу никаких препятствий.

– Нам понадобится охлаждение, – сказала Мария.

– У меня есть лишний холодильник, – предложил священник. – Моя служанка будет рада избавиться от него.

– Отлично. Тогда мы сегодня вечером сможем перевезти его туда. На этот раз я доволен, что вы крепче меня.

Вайда печально улыбнулся.

– Для трудов Господних нужны широкие плечи. Шукальский рассмеялся и помог другу пропустить телятину через мясорубку.

– Если бы у нас сейчас нашлось немного капусты, можно было бы приготовить голубцы! – пошутил священник.

В помещении воцарилось молчание. Мария взяла мясо, поместила его в мензуру и добавила литр дистиллированной воды, затем размешала содержимое до консистенции жидкой кашицы. Закончив с этим, она вылила кашицу в большую коническую колбу Эрленмейера и закупорила ее резиновой пробкой.

Шукальский обратился к ней:

– Думаю, вам лучше отнести настой телятины домой и охладить его. Мне не хотелось бы вдаваться в объяснения с Брюкнером. Я хочу, чтобы и впредь все выглядело так, будто мы занимаемся рядовой больничной процедурой.

После того как стеклянную посуду убрали, Мария завернула колбу с настоем из телятины в наволочку и спрятала под пальто. Затем она вышла через центральную дверь. Доктор и отец Вайда осторожно вытащили инкубатор из кладовой. Его можно было переносить, передвигаясь медленным шагом, а костел находился в десяти кварталах от больницы. Им удалось преодолеть это расстояние незамеченными и войти в церковь через заднюю дверь, которая была за пределами видимости штаба Дитера Шмидта.

Скрип старых железных ворот у подножия крутой винтовой лестницы отозвался во всем здании, отдался эхом от сводчатых потолков и готических колонн. Запах пыли и тлена, ударивший Шукальскому в нос, когда оба начали спускаться по еще одной винтовой лестнице, вызывал ощущение, будто они возвращаются в прошлое. Каменные гробы с архаичными фигурами бывших прелатов Зофии, вырезанными на холодных мраморных крышках, также не вызывали приятных ощущений.

– Умерших священников в склепе уже давно не хоронят, – прошептал Вайда, понимая, что Яну не по себе. – Думаю, последний нашел здесь покой в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году. Конечно, сейчас их хоронят на кладбище вместе со всеми.

– Перестаньте жаловаться, – шепотом откликнулся Шукальский.

Отцу Вайде не понадобилось много времени, чтобы провести из ризницы в склеп электрические провода и спрятать их под коврами. Они подключили инкубатор к сети.

– Мы поставим термостат на тридцать семь с половиной градусов по Цельсию, – все еще шепотом говорил доктор.

В этом пустом склепе любой шаг отзывался многократным эхом. Они покинули склеп и очутились в костеле, затем прямиком отправились к дому священника и забрали маленький холодильник. Оба управились к часу ночи. Придя домой, Ян забрался в постель рядом со спавшей Катариной, укрылся до подбородка стеганым одеялом и порадовался, что плитки керамической печи, стоявшей в углу комнаты, накалены. Шукальский уставился в темный потолок, размышляя о том, как странно повернулась его жизнь.

– Родители не рассердятся на тебя? – спросил Ганс, обнимая Анну одной рукой.

– Они у меня понятливые. Я уже так давно никуда не хожу. Как ты знаешь, большинство молодых людей либо погибли, либо бежали из Польши. У меня был дружок, служивший в военно-воздушных силах. Через три недели после оккупации он обзавелся поддельным паспортом, новым именем, отрастил бороду и бежал через Румынию. Кто-то говорил, что сейчас он служит в британских военно-воздушных силах.

Оба стояли на тротуаре под одиноким уличным фонарем перед домом Анны. Время прошло слишком быстро. В восемь часов вечера они пришли домой к бабушке Ганса и с удовольствием отведали вкусного горячего шоколадного напитка и пирожных, которые являлись фирменным товаром ее магазинчика. Молодые люди смеялись, разговаривали, после полуночи вышли на заснеженную морозную улицу. Ганс бережно обнимал Анну, а она думала, как продлить хоть чуточку это мгновение.

Анна Крашиньская знала о Гансе Кеплере столько, сколько он пожелал ей рассказать. Ганс был членом ваффен-СС, его призвали, он служил где-то в районе Освенцима. Вот и все. О том, что Кеплер предал рейх, мучился угрызениями совести, тайно замышлял кое-что вместе с главным врачом больницы, он не обмолвился ни словом.

Лицо Анны было таким круглым и невинным, что ничто в этом мире не могло бы заставить Ганса открыть ей суровую правду своей жизни.

– Бабушке ты понравилась, – сообщил он, глядя в нежные, как у лани, глаза.

– У тебя очень милая бабушка. Это так трогательно, что она зовет тебя Ганси.

Кеплер рассмеялся. Он обнимал Анну Крашиньскую, стоя под мягко падавшим снегом, благодаря Яну Шукальскому грядущее казалось радостнее, и молодой человек, наполовину немец, наполовину поляк, смотрел на жизнь с таким оптимизмом, какого не ощущал уже очень давно.