Татьяна Успенская - Украли солнце

— Что прикажете? Что случилось?

— Убью! Расстреляю! Доставь! — обрушился на него. — Перекрой все выходы из города, все автобусы выпотроши, самолёты, машины. Все подъезды…

— Я понял, — раздался спокойный голос. — Доставлю живую или мёртвую.

— Живую!

Сам, своими руками… Сначала намотает на руки волосы и будет возить её по полу, пока все до единого не вырвет.

Швырял рюмки, тарелки на пол, а осколки, словно живые, проникали в него, раздирали плоть. И, чем больше бил посуды, тем больше тяжелел горечью. И стало невмоготу в огромной, чёрными огнями сверкающей столовой. Всей своей тяжестью повиснув на ногах, ожогом ощущая письмо в кармане, двинулся к двери — прочь отсюда. От Ярикина нет вестей, значит, успела сбежать.

Четырьмя одинаковыми глазами едят его стражи: что повелит? Они последние видели её. Торопливо вышла из квартиры? Не спеша? Какое было лицо? С трудом формулировались вопросы. И пропали. Поднял было руки — сокрушить часовых, уронил, нужна только она. С трудом дотащился до лифта, всей тяжестью навалился на палец, давящий кнопку.

Вышел во двор и остановился.

Уставился на дерево, как на нечто диковинное и противоестественное в его жизни. На это дерево глядела Магдалина, когда он вошёл в столовую. Небось, понравилось. Ветви падали до земли и поднимались до неба, укрывали весь двор. Всё сокрушающая сила, заполнившая его, кинула к дереву: стал ломать ветви. Они не поддавались — оказались жилистыми, лишь гнулись. Принялся выкручивать их, и казалось: ей руки выкручивает, и сейчас раздастся хруст!

— Что с вами? — Сквозь черноту с трудом узнал Варламова. — Я к вам с известием — переговоры о поставках… — Опустил кулаки на голову Варламова, а когда тот упал, стал избивать его ногами. И вдруг не увидел Варламова. Рухнул на колени.

Обжигающая горечь, боль укола, белый цвет халатов… Лечащий врач, сёстры. А Варламова нет.

— Пойдёмте, вы ляжете. После укола нужно лечь.

Сейчас он снесёт этих белых людей с лица земли! Попытался поднять руки, а они повисли беспомощные. По-прежнему наполнены тяжестью, но она не активная. Сознание гаснет.

— Дерево срубить. Солнце из города убрать. Траву убить камнем. Даю несколько часов. Мне подать самолёт, — костенеющим языком приказывает он. Называет село Магдалины и, поддерживаемый с обеих сторон, движется к машине.

Из черноты вызволил его звук. Ровный, спокойный гул мотора. Он летит? Куда он летит?

Медленно проясняется сознание. Магдалина. Её хитрость. Её ложь. Её предательство.

Он знает, её нет у Григория, она не захочет подставить под удар братца. А ему зачем Григорий? Убить? Но злобы, он чувствует, не хватит, она уже тает.

«Погибли невинные», «Вы — слепой вождь слепых», «Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую», «Любите врагов ваших» — звучит её голос. И он понимает: Григорий ни при чём. Григорий не мог научить её коварству. Григорий не виновен. А невиновного нельзя казнить.

Проклятье! Что с ним? Почему, как попугай, он твердит её слова? Он избрал свой путь: чем больше убьёт врагов, тем меньше опасности будет подстерегать его: нужно предупреждать хитрость и предательства. Как это Григорий ни при чём? Он воспитывал её, это он сделал её такой хитрой и коварной. Расправиться с ним немедленно! Снова его заливает злоба. Жжёт сквозь пиджак письмо. Суёт в карман руку и открывает глаза.

Качается пузатый человечек на брелоке. Кто повесил здесь этого зелёного шута?

Кроме гуда моторов, никаких звуков. Он один — на своём диване.

Решительно достаёт письмо. Какую придумала хитрость?

В первое мгновение не может ничего разобрать — мелким почерком сплошь заполнен листок в клетку. Почему в клетку?

Он садится.

Не хочет видеть, гонит её, а она перед ним. И голос звучит:

«Разрыв между моими возможностями, Адриан, и тем, что хотелось бы мне сделать для людей, — пропасть, не смогу ничего: я буду пытаться спасать, ты — уничтожать. Ты оказался прав, жалость — не в помощь, во вред. Моя жалость, моя любовь не спасут никого. Только расслаблю людей.

Когда ты ушёл, представила себе день за днём. Я привыкла учить детей. А теперь вместо полной жизни четыре стены?!

Просто удрать от тебя не могу. Ты был другом Григория, самый смелый и сильный, ты — моя первая любовь. Мы с Сашей Гурской всюду следовали за вами, повторяли ваши «подвиги»: и крепость брали, и речку переплывали, и в овраг скатывались, и на лошадях скакали. Я хотела быть такой же, как ты: ничего не бояться и всё уметь. А потом узнала, ты убил нашего Дрёма. А ещё поняла: я не могу не бояться.

Мой путь подходит к концу. Вернуться домой, к Григорию и ученикам, нельзя: рано или поздно ты меня, а заодно и всех, кого люблю, уберёшь. Никому не прощаешь самостоятельности.

Колотыгин — тот, кого люблю. Но он не любит меня. А теперь увидел рядом с тобой и презирает. С ним не буду никогда. И он обречён: всё равно рано или поздно ты убьёшь его!

Остаться с тобой? Какой в этом смысл для тебя? Иметь в доме бессмысленную игрушку, до которой не дотронуться? Скоро я начала бы тебя раздражать, и ты взял бы меня силой! В твоей политике я — враг тебе. Зачем враг дома? Еду тебе готовят слуги. Какая роль отводится мне? Наблюдать, как ты уничтожаешь живую жизнь? А ты остановиться не сможешь никогда. Поверить в Бога, даже если захочешь, уже не сумеешь. Жить по Его заповедям тем более! Около тебя погибну. Поняла это, оставшись у тебя дома. Ухожу не от тебя — из жизни. И, хотя решение моё противоречит учению Христа и самоубийство — великий грех, я не сумею дальше жить, потому что от меня не зависит ничего. Я знала, мне жить — мало. Твоё самолюбие, твоя гордость не порушены. Умереть — не предать. Просьба одна: не мсти никому, главное — Григорию. Помоги ему пережить мою смерть. У него я единственный, близкий человек в жизни.

Твоя Магдалина».

Её голос замолк.

Шум мотора — тоже тишина. Он — в могиле.

Куда летит? Зачем?

Может, она ещё жива? Говорят, большинство самоубийц с первого раза не погибают. Лежит где-нибудь, мучается.

Срочно назад. Спасти. Служить ей. Он готов изменить политику. Чёрт с ней, властью. Лишь бы она была рядом. Не игрушка. Как же он не подумал?! Он построит ей школу, пусть учит детей. Он сделает всё, что она скажет. Быстрее в город!

Позвать кого-нибудь…

Нем. Бессилен. Не дотянуться до звонка, не выйти к людям. Чувствует, её уже нет, иначе почему он не может крикнуть, нажать кнопку? И ему без неё жизнь не нужна.

Позвать.

Опять Бог!

Однажды, когда отец сильно избил их с матерью, мать прижала его к себе, зашептала: «Помолись, сынок, прошу, тебе полегчает. Обратись к Богу, сынок, и Он спасёт тебя!»