Наоми Кэмпбелл - Лебедь

Джиджи быстро глянула на снимок. Пляж… очень знакомый пляж со столь же знакомыми домами в стиле арт-деко на заднем плане. Потом она сунула фотографию за пазуху и выбежала из кабинета.

После съемок Спайк, шофер из автопроката, нанятый здешним агентом Джиджи Рэнди Филипсом, отвез ее в отель. Спайк, колумбиец с длинной шеей и золотыми зубами, носил полувоенную форму и был весьма популярен среди частенько наезжающих сюда съемочных групп.

– Сама-то откуда? – спросил он Джиджи. – Что-то ты не очень похожа на всех этих нью-йоркских фифочек.

– Боже упаси, – улыбнулась Джиджи. – Если уж на то пошло, я – местная.

Странно было возвращаться в этот безумный город в столь официальной роли. Вечером она ужинала в ресторане «Пасифик Тайм». Джиджи специально пошла туда, чтобы поздороваться с хозяином, Джонатаном Айсманом. Она встречала его в Нью-Йорке, в «Китайском гриле». Кроме того, он и сам подрабатывал моделью. Но все равно Джиджи было неуютно. Она вдруг снова ощутила себя маленькой Джиджи Гарсиа, незаконной иммигранткой с Кубы, вечно оглядывающейся через плечо, беззащитной и беспомощной. Только вот Елены больше нет. Джиджи приехала домой, в трущобы Колинза. Дверь открыл новый жилец – мерзкий старик в шортах, и Джиджи с пронзительной ясностью вспомнила того бродягу на пляже, с которого все началось. Она бросилась прочь. Странно было надеяться, что квартира останется пустовать.

Джиджи зашла к соседке и спросила о вещах Елены. Женщина несколько минут кричала на Джиджи: ты, мол, даже не удосужилась приехать на похороны родной матери! Джиджи пришлось изо всех сил сдерживаться, чтобы не закричать в ответ: эта глупая старуха мне не родная мать! Наконец соседка вынесла трогательно маленький узелок, в котором была и картонка с документами. Джиджи быстро нашла, что искала, и выяснила, что Джина Гарсиа родилась 9 ноября 1978 года в Гаване. Родители – Мария и Эрнесто Гарсиа. На Кубе что, всех зовут Гарсиа? Ее приемная мать – Елена Гарсиа. Единственная мало-мальски известная кубинская кинозвезда – Энди Гарсиа. Обнаружив свидетельство о рождении, Джиджи почувствовала себя как-то уверенней.

Она принесла коробку с собой в номер и уселась с ней на кровати. На самом дне, под пачкой документов, лежал конверт с ее именем. Письмо было написано по-испански, корявыми печатными буквами. Не Еленой – писать она так и не научилась. Наверное, диктовала кому-то.

«Дорогая Джина!

Твоя мать хотела, чтобы тебя звали так. Не знаю, почему мы стали звать тебя Джиджи. Эта коробка достанется тебе, когда я умру. Ты узнаешь, кто твои настоящие отец и мать, но помни, что и я была тебе мамой. Эти бумаги пригодятся, когда ты будешь выходить замуж. Или чтобы избежать неприятностей в полиции.

Надеюсь, ты выйдешь замуж и родишь детей. Надеюсь, что ты сейчас счастлива.

Я люблю тебя, Джина.

Твоя мама Елена».

Бумаги оказались документами об удочерении. Елена официально ее удочерила, и Джиджи могла получить нормальное гражданство. Джиджи лежала под москитной сеткой в своей комнате в отеле «Парк Сентрал» и содрогалась от беззвучных, горьких рыданий. Она вспоминала Елену, как много та для нее делала, и какой эгоистичной грубостью и враждебностью она отвечала на доброту маленькой усталой женщины. Елена любила ее, не так, конечно, как хотелось бы Джиджи, но, видимо, – подумалось с горечью, – другой любви ей вообще не будет дано в жизни.

Утром горничная принесла завтрак и застала Джиджи на полу, среди разбросанных бумаг. Джиджи увидела ее форменное платьице, такое же, как носила Елена, и не смогла сдержать нового приступа рыданий.

– Dios mio! Que pasa? Маl? [18] – горничная грохнула поднос с завтраком на кровать и кинулась к Джиджи.

– Все в порядке, о'кей, – попыталась успокоить ее Джиджи, но поневоле снова разрыдалась. Слово за слово, и она выложила служанке всю свою историю. В конце концов, они скорее всего больше никогда не увидятся, а женщина эта действительно могла ее понять. Она такая же иммигрантка, как и Джиджи. Джиджи молодец, что уехала, говорила горничная, она стала таким важным человеком в Нью-Йорке, она должна собой гордиться и помнить, что с ней все бедные кубинцы. Она станет их кумиром. Елена умерла, но, может быть, ее родная мать, Мария, откроет журнал у себя на Кубе и увидит свою доченьку.

– Но она же меня не узнает, – возразила Джиджи.

– Скоро ты станешь такой знаменитой, что твою историю напишут газеты, и мать тебя узнает.

– Ты слишком много смотришь телевизор, – сказала Джиджи и принялась собирать бумаги. Горничная стала помогать, заглянула под кушетку – туда что-то завалилось. Оказалось, фотография.

– Ты знать этот девушка? Она твой подруга?

– Вовсе нет. А ты что, ее видела?

– Конечно. Они здесь быть вдвоем, три месяца раньше, вместе с ее дядя. Очень, очень хороший человек. Очень красивый. Оставлять много на чай. Он часто приезжать сюда. Такой же работа, как у тебя. Мистер Лобьянко. Очень хороший человек.

– Вот как? – Джиджи протянула руку и бережно взяла из желтых от никотина пальцев горничной фотографию Виктории Пэрриш.

ЛОНДОН, 1994

Кладовка отдела мод была в «Картерсе» местом священным, и предполагалось, что ключи от нее есть только у редактора отдела, Элис Джонсон, да у ее ассистентки Джеральдины. Но всякий раз, когда у какой-нибудь редакционной дамы спускал чулок или колготки, сразу же невесть откуда появлялись ключи, дверь распахивалась, на пол вываливались вороха колготок от Чарнос, от Эльбео, от «Маркс энд Спенсер» и еще Бог знает от кого, и пострадавшая быстро восстанавливала порядок в своем туалете.

Джеральдина, сочиняя подписи к серии, за вдохновением обычно обращалась к содержимому кладовки. Она открыла дверь и с удивлением обнаружила, что ни одной пары колготок уже нет – все разобрали.

«Черная марлевая юбка в стиле пятидесятых от «Корнукопии», Лондон, Тэчбрук-стрит, 12; футболка от «Джозефа», Лондон, Фулэм роуд, 77; туфли от…» – Джеральдина задумалась, покусывая карандаш. В серии туфли не фигурировали, поскольку фотограф обрезал кадр по колени, но Элис велела обязательно отблагодарить «Марки шуз» за выгодную рекламу. «Туфли от Марки», – старательно вывела Джеральдина и добавила: «Духи от «Эмбер». Аналогичный случай. Духи на фотографии никак не увидишь, но «Эмбер» – тоже рекламодатель. «Серьги от «Ван Петерсен», Лондон, Уолтон-стрит; алмазные цепочки на щиколотках – «Кенсингтон Маркет», Лондон, Кенсингтон Хай-стрит, 49–53; колготки от…» Джеральдина опять задумалась. Обычно она вписывала первую попавшуюся в куче пару, а как сейчас выбрать, кому отдать предпочтение? Вспомнила одну приятную даму из бюро по связям с прессой и вписала ее фирму. Теперь макияж. Кого осчастливить – «Кларенс» или «Шанель»? «О Господи», – пробормотала Джеральдина и вывела: «Макияж – «Бутс» номер семь». Похоже, все. Ах нет, не все. Чертова девчонка явилась на съемку с кучей браслетов. «Ах, чтоб тебя!» – пробурчала Джеральдина и решительно вписала: «Браслеты: собственность модели».