Уоррен Адлер - Война Роузов

Ее поразил обвинительный тон его голоса.

— Нет, — осторожно сказала она. — Я тоже обычно добиваюсь того, чего мне хочется.

Но он не слушал ее, весь сосредоточившись на предмете своей злобы.

— Просто она оказалась гнилой. Настоящей сукой, — прошипел он. — Может быть, такой и была всегда. Подлой. Но я был слишком глуп, чтобы разглядеть, — он покачал головой. — Я не могу отделаться от чувства ярости. Это как неугасимый огонь. Каждый раз, думая об этом, начинаю сходить с ума. Бешусь на себя. Бешусь на Гольдштейна, так, словно он виноват в том, что я втянулся в это дерьмо. Бешусь на Термонта, так как знаю, что этот ублюдок подает ей советы. Бешусь на детей, за то что они не встают на мою сторону.

Он посмотрел на нее.

— Но больше всего я бешусь на себя, потому что оказался не таким, каким ожидал себя увидеть.

— Вы слишком строги к себе, Оливер.

— Мое «я» умерло несколько месяцев назад, — он отвернулся, и она увидела, как затуманились его глаза. Она пододвинулась к нему и обняла его голову, целуя в волосы. Она испытывала к нему материнские чувства. Распахнув халат, она подставила грудь его губам.

— Дай мне любить тебя, — взмолилась она, зная, что он, исстрадавшись по утешению, не сможет сопротивляться.

Ее щеки запылали, спиртное ударило в голову. Его тело тряслось от рыданий.

— Плачь, милый, — говорила она лаская. Она ощутила власть своего женского естества, когда добралась до его органа, лаская и высвобождая его из-под одежды.

— Ты красивый, — сказала она. Оливер поднялся, и радость охватила ее. Опустившись перед ним на колени, она поцеловала его туда. Его тело откликнулось немедленно.

— Прости меня, — прошептал он.

Она увлекла его на тахту и, устроившись рядом, прижалась к нему. Они лежали рядом, почти не двигаясь. Она прислушивалась к биению его сердца.

— Спасибо, — прошептал Оливер.

Он открыл шкаф и достал бутылку водки, держа ее за горлышко. Затем, взяв Энн за руку, повел ее вверх по лестнице в свою комнату. Она еще ни разу не была внутри с тех пор, как он перебрался туда.

В комнате было очень грязно, стоял отвратительный мускусный запах, повсюду царил полнейший беспорядок, папки и бумаги валялись повсюду. Она заметила электрическую плитку на открытом столе геппельуайтского[36] секретера и грязную посуду на черном лакированном комоде. По всей комнате валялись бутылки из-под спиртного, часть из них была опорожнена лишь наполовину. Он перехватил выражение отвращения, мелькнувшее у нее на лице.

— А что ты ожидала увидеть?

Она обняла его, надеясь успокоить, но он вырвался и взял в руки одну из стаффордширских фигурок, стоявшую рядом с грязными тарелками.

— Королева Виктория, — сказал он, указывая на нее пальцем. — По-моему, она похожа на мою жизнь. Подделка. Это нас надули в Атлантик-Сити. Я держу ее здесь, как напоминание о моей глупости.

В его голосе послышалась угроза, и она подумала, не способствует ли ее присутствие такому настроению. С мрачным видом он обвел взглядом комнату.

— Посмотри, во что превратилась моя жизнь, — внезапно бросил он.

— Все это пройдет, Оливер, — робко выдавила она. Но он не хотел, чтобы она его успокаивала.

— Мне приходится прятать здесь все свои личные бумаги. Я не хочу, чтобы она переоценивала стоимость дома. Мне пришлось разыскать все квитанции и страховки. Подумать только, на что я трачу время и энергию.

Он принес из ванной два бокала, плеснул в них водки, затем открыл окно, достал упаковку апельсинового сока и добавил сок в бокалы.

Сколько часов он провел, сидя взаперти в этой комнате? Ей всегда было любопытно, что он там делает, и однажды она даже подслушивала у двери. У него не было телевизора, всего одна или две книги. Комната больше походила на логово зверя, чем на жилище человека. Она уловила кислый запах, исходивший от Бенни, и тут же заметила, что пес как-то пробрался в комнату вслед за ними и теперь лежал вытянувшись на коврике в стиле арт деко около кровати. Бежевая основа коврика была грязная, вся в пятнах.

Она прошла в ванную, где стояло биде, которым она воспользовалась. В этом помещении с зеркальными стенами, с полом, выложенным мрамором, с шикарным оборудованием также было грязно и неуютно.

— Я не очень-то гожусь в домашние хозяйки, — сказал он, когда Энн вернулась в комнату. — Никогда этим не занимался. Мое поколение слишком привыкло полагаться на женщин.

— Почему бы тебе не пригласить горничную?

— Я ее даже на порог не пущу. Это же союзница Барбары, — он как-то странно посмотрел на нее. — Ты думаешь, я параноик?

Вопрос прозвучал угрожающе, и она предпочла не отвечать, садясь на высокую кровать.

— Так что ты собираешься делать в жизни, Энн? — спросил он внезапно, словно отбросив прочь угрюмые мысли.

— Джефферсон[37] — вот моя жизнь на сегодняшний день, — пробормотала она. Я бы хотела стать частью твоей жизни, молча сказала она ему.

Он по-доброму посмотрел на нее и тронул за голое плечо.

— Ты подарок, Энн. Подарок для детей. И специальный подарок для меня.

Барбара тоже благодарила, и теперь воспоминание об этом причинило ей боль. Как женщина она уступает Барбаре, но у нее не хватило духу спросить Оливера о его мнении.

— Я ведь не только отдаю, Оливер. Я еще и беру.

Он перестал ласкать ее.

— Теперь ты говоришь совсем как она.

На Энн накатила волна паники. Она давно обрела независимость и говорила с ним на равных. Ей не казалось странным выказывать ему свою привязанность в таких обстоятельствах. Теперь же ей открылась пропасть, лежавшая между ними. Он принадлежал к другому поколению, которое по-другому смотрело на женщин. Так вот что это такое, решила она, ощущая необычный прилив самоозарения, а вместе с ним чувство, что она становится союзницей Барбары.

— Никто теперь не хочет быть подчиненным, — мрачно изрек он. — Что такое случилось с мужчиной-охотником, мужчиной-защитником?

— Просто теперь не все разделяют идею о том, что мужская половина человечества владычествует и распоряжается женской.

— Но я тоже ее не разделял. Мы играли в одной команде. Я поддерживал все ее попытки стать независимой. Откуда же мне было знать, что эта сука лгала мне все эти годы? Все сплошное притворство, — черты его лица затвердели. — Может быть, у нас с тобой — тоже только притворство, — он состроил недовольную гримасу.

— Не притворство, — она твердо решила не обращать внимания на его гнев.

— Мне теперь приходится с подозрением относиться к женской искренности, — вздохнул он.