Кристин Орбэн - Шмотки

Повисло молчание. Решительно, он мастерски играет в эти игры. Мне не хотелось, чтобы он расспрашивал меня о том, чем я занимаюсь; не сейчас, мне необходимо подыскать оправдания для моего шкафа, для походов в «Бон Марше» и на блошиные рынки, мой ответ его явно разочарует. Поймав мой взгляд, будто брошенный предмет, он заставил меня поднять голову. Нет, сейчас он вовсе не помышлял ни о моих, ни о своих занятиях. Он настойчиво вглядывался в мое лицо. В этот момент он – я в этом уверена – хотел понять совсем иное, куда более существенное, он хотел понять, к примеру, находит ли во мне отклик то влечение, которое он испытывает ко мне. Казанова не рекомендовал бы мне отвечать на сей безмолвный вопрос. Я была захвачена неумолимым потоком, меня влекло к нему – к его сущности, телу, коже, дыханию, вибрациям. Я была готова сдаться на милость победителя, он упорно не отводил взгляда и, судя по всему, испытывал те же чувства.

Я поклялась своим шмоткам никогда не попадать в подобную зависимость, сохранять свою свободу, покидать квартиру лишь затем, чтобы играть, а вовсе не любить, ведь жизнь похожа на фарс, и банки, дипломы, газеты, телевидение, все деловые начинания составляют громадный круг развлечений. Каким же образом оказалось, что я – несмотря на запреты моего многочисленного семейства: кружев, шелков, хлопка, дакрона, лайкры, перлона, ровила, рил- сана, тергаля и терилена, – таки попала в любовные сети?

Он не спросил меня, чем я занимаюсь,– ему это было безразлично. Он знал, что главное заключено во взглядах, в притяжении, что на некоторое время я осиротела, без игр, без словесных перепалок, без экстравагантных штучек и что там еще полагается в придачу.

Он извлек меня из панциря кокетства, лишив хитроумных приемов, осталась лишь я сама – воплощение стремления и наготы.

Не в силах более выдержать это молчание, я заметила:

– Бог – это ведь тоже не слишком банальное имя.

– Это прозвище.

Неужто знавшие его женщины называли его Богом? Впрочем, мне не хотелось думать об этом.

–  Бог и Дарлинг начинаются на одну и ту же букву[7], – заметил он со счастливым видом.

Он мог бы прибавить, что это неспроста, но промолчал. Я тоже. Что я могла к этому добавить? Мне хотелось бы заявить: «А что, если игры в сторону?» – чтобы не повторять своих ошибок. Я вдруг вспомнила о муже номер 1, обо всех предшествовавших ему и последующих незнакомцах, но не следует путать то, что происходит сейчас, с прошлыми ошибками. Даже если бы на меня внезапно напал приступ идиотской честности, нет нужды излагать ему свою биографию – ведь он меня ни о чем не спрашивал, и я ощущала себя девственной, как только что купленное платье, с этикеткой, в фирменном пакете на выходе из магазина. Впрочем, все на мне было незапятнанно чистым, надетым лишь для него одного, как подвенечное платье.

Он наклонился ко мне, я вдохнула его запах, пытаясь понять и не понимая, что же кроется за этой плотной мужской массой, за этой тайной, загадкой, может именно поэтому столь влекущей. Слов не было; и между тем как тонок язык влюбленных. В охватившем меня безумии я еще никогда не была так близка к истине, – истине, которую мне еще предстояло открыть, быть может в ближайшие полчаса.

– Вы замужем? – вдруг спросил он.

– Да... была, но уже давно. А вы?

– Был, но уже давно, – эхом ответил он.

Это было произнесено. Но был и другой диалог, разворачивавшийся тем временем в моей голове, в моей жизни, моем мире, шмотках – всем том, чем я жила до сих пор и что казалось неразрывно связанным со мной.

Мне захотелось сделаться прозрачной, поверить ему все – мою неуравновешенность, мои слабости, лихорадочный шопинг, рассказать о ночи с соседом-философом, признаться, что я могла дарить себе мужчин, поскольку мне недоставало единственного, а именно – его, рассказать, что женщины нередко подбирают мужчин подобным образом, даже не догадываясь, по какой таинственной причине это происходит. Но с философом я не занималась любовью, я лишь спала рядом с ним, мне было необходимо в нем то, что не мог дать никакой кашемировый пуловер, даже тройной вязки, ведь мне был необходим Бог.

Было ли это любовью?

– Нам нужно идти, – сказал он наконец. – Что вы об этом думаете?

– Правда же, мне редко случается испытывать такое волнение,– Я не солгала в этот момент, полностью отдавая себе отчет, какую опасность таит высказанная мною истина.

Он нежно прикоснулся пальцами к моим губам и сказал мне на ухо:

– Это именно то, что я жаждал услышать.

На мою беду, в тот самый момент, когда он на прощание поцеловал меня в щеку, почти коснувшись края губ, я, понятия не имевшая, когда он позвонит мне снова, вдруг осознала тяжесть сложившейся ситуации. Разве возможно так привязаться к мужчине, с которым вы ни разу не занимались любовью?

Помогая мне надеть мою розовую кроличью накидку, он нежно усмехнулся. Сколь бы странным это не показалось, но у меня возникло впечатление, что эта усмешка разом стерла чувственную окраску нашей встречи и все слова, что он прошептал мне.

Он смеялся надо мной. Вежливо, одновременно забавляясь и наслаждаясь женственностью, наслаждаясь различием между нами.

Разумеется, он прочел в моем взгляде растерянность, впрочем, я понимала, что мыслями он уже не со мной. Он обдумывает протокол заседания кафедры? Или отвечает на письма? Мне неведомы его занятия. Единственное, в чем я могу быть уверена, это в том, что мысли его где-то далеко, что он вовсе не мечтает о том, чтобы, заперев дверь на ключ, оказаться со мной в постели. Мужчины наделены странной прерогативой: они в любой момент могут прервать любовную сцену, отбросить занимающую их мысль, отвернуться от любимой женщины при виде новой модели автомобиля или заинтересовавшись заголовком газетной статьи. А ведь мои шмотки были куплены, разглажены, надушены, дополнены украшениями, гламуризированы и надеты лишь для них. Мои шмотки составляют громадную любовную эпопею. Мне это не нравится. Но здесь, в это мгновение, меня пронзило желание опуститься на колени – прямо на улице, перед витриной или в церкви и взмолиться: «Хоть бы он в меня влюбился! Господи, сделай так, чтобы он полюбил меня!»

Мы расстались перед каким-то отелем, неподалеку от кафе, и он даже не предложил меня проводить.

Я улыбнулась; улыбка была безупречной, улыбка стратега.

– Хотите, я подвезу вас на своем мотороллере?

– Нет...

– Ну пока.

А я в тот миг желала лишь одного: удержать этого мужчину, уткнуться лбом ему в плечо. Пусть он обнял бы меня и этот миг длился бы бесконечно долго, заняв место множества будущих незнакомцев, быть может всех незнакомцев на свете, чтобы он взял меня за подбородок и прижался губами к моим, и поцелуй длился бы до тех самых пор, пока все мои шмотки, выйдя из моды, вновь сделались бы остромодными.