Барбара Виктор - Мозаика судеб

– Я не сразу поняла это и до сих пор не знаю, почему наши отношения в конце концов свелись к элементарному удовлетворению физиологических потребностей.

– А вы не пытались вернуть те отношения, что были у вас вначале?

– Думаю, мы не настолько любили друг друга и дорожили нашими отношениями, чтобы сначала анализировать свои ошибки, а потом приложить силы и терпение, чтобы исправить их. – Она печально улыбнулась. – Неужели у вас такого никогда не было?

Ник отрицательно покачал головой:

– Всякий раз, когда я вспоминаю Бони, спрашиваю себя, почему мы были лишены того, о чем ты говоришь. Мне кажется, что Бони и страсть – вещи несовместимые, как кровосмешение. Что ты смотришь на меня с таким загадочным видом? – спросил Ник.

– Я гадаю, почему у вас не было детей.

Его лицо исказилось гримасой боли:

– Мы мечтали о детях и очень долго пытались их завести. К тому времени, когда уже были женаты десять лет, мы объездили всех специалистов в Нью-Йорке. Обследовались даже в какой-то экспериментальной клинике. Испробовали все, но Бони так и не забеременела.

– Вы в конце концов нашли причину?

– Да, нашли. В то лето 85-го года с нами творилось что-то невероятное. Моя компания тогда получила первый большой заказ на реконструкцию городского концертного зала во Фрипорте. Это значило для меня куда больше, чем просто возможность отлично заработать. Я радовался, как мальчишка. Я купил новые грузовики, нанял еще пятерых рабочих. Для Бони это тоже было удивительное лето. Она изменила прическу и цвет волос, купила новый «крайслер», получила брокерскую лицензию на торговлю недвижимостью. Она была переполнена новыми идеями, но при очередном визите к врачу выяснилось, что у нее рак яичников. Может, если бы мы раньше завели ребенка, Бони осталась бы жива, – с горечью сказал он и, когда заметил на лице у Габриэлы недоумение, начал объяснять: – В начале нашей совместной жизни нам так хотелось выбиться в люди, что вроде бы было не до детей. Все откладывали на потом. Когда обнаружилась болезнь, доктора предупредили, что она проживет не больше года, и эти последние шесть месяцев оказались такими, каких бы я не пожелал и своему злейшему врагу.

– Прости, – сказала Габриэла.

– Вначале до меня как-то не доходило, что ее больше нет на свете. Случалось, звонил ей с работы, окликал по ночам, как будто она рядом. Это был какой-то кошмар… Потом во мне родилась ненависть. Я стал невыносим для окружающих. Может, я так спасался от себя самого, но я превратился в настоящего затворника, никого не хотел видеть, не желал ни с кем разговаривать.

– Долго это продолжалось?

– Около года. Однажды утром я вскочил еще затемно и помчался на Монток, чтобы посмотреть восход солнца. – Ник поерзал в кресле. – Там словно прозрел. Жизнь продолжается, солнце встает по-прежнему, и день сменяется ночью…

– Ты с кем-нибудь говорил об этом?

– Да, с несколькими верными друзьями, которые знали Бони. С той поры я уже мог общаться с другими. Я мог говорить о ней – и о том времени, когда она была в полном здравии и когда болела. И о живой, и об умершей…

– Это помогло?

– Я должен был выговориться. Я считал, что это поможет мне. Я с ужасом вспоминал тот период после смерти Бони, когда все во мне тоже словно умерло, оцепенело… – Ник нервным движением пригладил волосы. – Я пытался выбраться из этой бездны – ударился в пьянство, спал с какими-то женщинами, чьих лиц и имен я даже не запомнил. Одним словом, пытался встряхнуться.

Габриэла молча слушала, а Ник между тем продолжал:

– Ну и что? Чувства ожили, но от этого мне стало совсем худо…

Габриэла сочувственно коснулась его руки.

– Тем не менее еще не все потеряно, – сказала она и ободряюще улыбнулась.

– Однажды я отправился в кино – показывали что-то под названием «Язык нежности», и, когда началась сцена, в которой умирает главная героиня Дебора Уиндер, я заплакал. Залился слезами, как ребенок. Прошло уже четыре года, как умерла Бони, и только теперь я чувствую, что возвращаюсь к жизни. – Он улыбнулся. – Началось это год назад.

Ник начал торопливо досказывать, что именно тогда он познакомился с Питом Моллоем, играл с ним в теннис, а потом случайно, на его похоронах, познакомился с Габриэлой и влюбился в нее с первого взгляда.

– Я думаю, возвращение к жизни дается нелегко, – сказала Габриэла.

– Знаешь, испытания, бывает, придают силу.

– И мудрость, – добавила она. – Начинаешь понимать, что никто не застрахован от беды и с этим надо смириться.

– Ответь прямо, любишь ты этого парня в Париже?

Габриэла на мгновение заколебалась, не зная, быть ли честной с ним до конца или уйти от объяснений, спрятаться за общими словами.

– Наши отношения трудно объяснить, – уклонилась она от прямого ответа. – Он многому меня научил. Я уважаю его, мне с ним интересно.

– Значит, ты именно это называешь любовью?

– Ну, слово «любовь» в обычном смысле здесь вряд ли уместно, скорее привязанность. Он помог мне освоиться в Париже, открыл много профессиональных тонкостей журналистской работы. Мне бы потребовались годы, чтобы достигнуть того уровня, на который я вышла за очень короткий срок.

– Ты так и не ответила на мой вопрос, – не отступал Ник.

Его требовательность вызвала в Габриэле протест:

– В конце концов, мы пришли сюда, чтобы пообедать. Могу я съесть что-нибудь прежде, чем продолжится допрос. – Она улыбнулась – куда легче бывает выдумать любовную связь, чем быть ее участником. – Как я уже сказала, нас объединяет общее дело, и, случается, подобные узы оказываются куда более стойкими, чем любовь. Ведь любовь – это что-то преходящее…

– Не всегда. Иногда она, наоборот, только разгорается со временем, когда открываешь в любимой все новые достоинства. Габриэла, откуда в тебе столько цинизма?

– Какой же это цинизм! Это трезвое отношение к жизни.

Габриэла не призналась Нику, что для нее поиски новых достоинств в близком человеке обычно кончаются очень плохо. В итоге она, как правило, остается одна, в то время как мужчина, достоинства которого она пыталась обнаружить, почему-то оказывался в чужой постели.

Гораздо больше Габриэлу интересовало другое – почему, сидя здесь, в ресторане отеля в Сэг-Харборе, ее тело так волнует близость этого мужчины? Она считала себя трезвомыслящей, умудренной житейским опытом женщиной и не ожидала от себя такой реакции, такого взрыва чувств. Неужели она уже забыла ложь и грубость, измены, от которых она так страдала, и готова поддаться наплыву чувства? Чтобы потом рухнуть с горных высот в самую грязь, умыться оскорблениями, скандалами, позорными разборками? Ведь все повторится опять, и тот дом, который издали представляется таким уютным, наполненным теплом и светом, тоже окажется построенным на песке.