Тони Парсонс - Муж и жена

Дверь приоткрылась, и над цепочкой показалось лицо Казуми с миндалевидными глазами. Она отбросила назад каскад черных волос.

— Да?

— Джина дома?

— Джина уехала, — ответила она, и меня удивило почти полное отсутствие акцента в ее английском. Всего лишь небольшая картавость, как у многих шотландцев. — Джина здесь больше не живет.

— Ах да, конечно, — воскликнул я, тряхнув головой и оглядев улицу, как будто что-то вспомнил. Потом я взглянул на Казуми и улыбнулся. — Меня зовут Гарри.

— Гарри? Неужели Гарри Джины-сан? Джина-сан. Уважительное обращение. Я не так уж много узнал о японском языке за пять лет супружеской жизни с женщиой, помешанной на Японии. Но это я знал точно.

— Да, это я.

Впервые я увидел ее улыбку, похожую на волшебный свет, заливший весь мир.

— Я слышшта о вас. Ну, конечно же, бывший… Я имею в виду отец Пэта, да?

— Собственной персоной.

— Сакамото Казуми, — представилась она. Научившись говорить по-английски с шотландским акцентом, она все же была японкой и назвала сначала свою фамилию. — Я живу здесь, пока не приедут новые жильцы. Приглядываю за домом. Мне очень удобно. Просто повезло.

— Казуми, это вы делали фотографии моего сына?

Она снова улыбнулась. Я не мог оторвать от нее глаз.

— Собственной персоной, — ответила она шутливо.

— Мне они так понравились. Просто потрясающе, как вам удалось схватить его суть.

— Нет, нет. Ничего особенного. Просто сняла его быстренько в саду, — сказала она с чисто японской скромностью, несмотря на шотландский акцент и хороший английский.

Она быстро кивнула, подтверждая свои слова. Этот жест показался мне очень японским.

— Он красивый мальчик, — сказала она.

И я знал, что сказанное было не просто данью вежливости. Фотографии являлись доказательством. Эта незнакомка действительно считала моего сына красивым.

— Но вы должны знать, что Джина-сан в Америке с Ричардом и с Пэтом-кун.

Пэт-кун. Такое уважительно-приветливое обращение тронуло меня. «Милый, дорогой Пэт», — говорила она. Оказывается, моя бывшая жена научила меня большему, чем я думал.

— Совсем забыл, — сказал я. — Иногда я забываю какие-то вещи.

Конечно же, в этом я солгал, но все остальное было чистой правдой: то, что я говорил о ее великолепных фотографиях, и то, что в ее присутствии я забывал обо всем. Где я, что я, с кем должен встретиться, а главное — сам факт того, что я женат.

Казуми провела меня в дом и налила мне чаю. Конечно, она могла этого и не делать, но она сказала, что у нее сложилось впечатление, будто мы знакомы уже очень давно.

Казуми была лучшей подругой Джины в Японии. Целый год они вместе жили в крошечной квартирке в Токио. Джина планировала вернуться в Японию навсегда, но тут она повстречалась со мной. Казуми была в курсе происходящего. Если она также знала причину, по которой мы с Джиной не сумели жить счастливо до конца дней (а это наверняка так), то она была слишком тактична и воспитанна, чтобы упоминать об этом.

— Ее мальчики, — улыбнулась Казуми. — Так она всегда вас называла. Вас и Пэта. Ее мальчики.

«Больше уже не называет», — подумал я. В то же время меня охватило радостное ощущение, что мы могли вот так запросто сидеть в доме Джины и Ричарда, попивая зеленый чай. И Казуми рассказывала мне, как много в свое время я значил для ее подруги.

Потом она поведала мне историю своей жизни. Не в деталях, конечно, но рассказала мне достаточно, чтобы я узнал: в Японии она была дизайнером интерьеров, но всегда мечтала стать фотографом. Ее увлекло западное искусство фотографии: Вебер, Ньютон, Картье-Брессон, Эйвдон, Бейли… Сколько она себя помнила, ей всю жизнь хотелось заниматься только этим — смотреть на мир и запечатлевать то, что она видела. Потом что-то случилось в Токио. Она, правда, не уточнила, что именно, но я догадался, что связано это было с мужчиной. Так что она села в самолет до Хитроу, оставив позади прошлую жизнь. Оказалось, что шотландский акцент она приобрела, проучившись три года в Эдинбургском университете. Ей тогда было лет девятнадцать-двадцать, и это случилось вскоре после совместной с Джиной жизни, когда подруги делили в Токио не только свои трапезы, но и квартиру.

— Я всегда хотела учиться в Эдинбурге, — сказала Казуми. — С самого детства.

Ее совершенный английский иногда давал незначительный сбой, но тем не менее звучало это совершенно очаровательно.

— Очень красивый город и очень древний. Годы ее пребывания в Эдинбурге, должно быть, пришлись на начальный период нашего с Джиной брака. И я высказал некоторое удивление, что мы не встретились с ней тогда.

— Джина-сан была в то время очень занята в основном своими мальчиками.

Но я-то знал, что дело совсем не в этом. В начале наших с Джиной отношений мы считали себя самодостаточными. Мы искренне верили, что ни в ком не нуждаемся. Даже в самых дорогих старых друзьях. Мы позволили себе отдалиться от всех. И только когда все развалилось, мы поняли, насколько были не правы.

— Кто тот мужчина, Казуми? Ну, тот, в саду, который рыдал?

Я понимал, что вмешиваюсь, куда не следует, но эта красивая, гордая женщина, которая могла послужить причиной чьего-то нервного срыва, возбуждала мое нездоровое любопытство.

— Ах, заплаканный мужчина? Это мой муж. — Помолчав немного, она добавила: — Бывший муж.

Потом встала. Она уже много сказала. Слишком много.

— Хотите посмотреть еще фотографии Пэта? Я только что проявила пленку.

Мы прошли в бывший кабинет Джины. Дом казался почти пустым. Единственными вещами здесь были вещи Казуми. Она разложила на полу снимки стандартного размера. Ее техника была просто блестящей. Композиция, контрастность, выбор ракурса — все казалось мне, любителю, безупречным. Эти монохромные снимки моего сына, шалящего в саду, удивительно точно отражали мгновения его детства. Несмотря на то что фотографии были черно-белыми, их наполняло настоящее теплое чувство. Я снова убедился в том, что мой сын ей нравился.

— Почему вы уехали из Токио?

Мне захотелось узнать, почему она оказалась так далеко от дома. Я подозревал, что вряд ли это было связано с Картье-Брессоном или Робертом Капа.

— Я была похожа на Джину.

— Как это?

— Шуфу.

Я постарался вспомнить, что это значит по-японски, но у меня ничего не получилось. Тогда я попытался догадаться:.

— Э-э, мать?

— Нет, нет. Мать будет ока-сан. Шуфу буквально означает миссис Интерьер.

— Миссис Интерьер?

— В Англии говорят домохозяйка. В Америке их называют хозяйка дома. А в Японии — шуфу. Джина хотела быть шуфу. Нет?