Сюзанна Форстер - Муж, любовник, незнакомец

— Что ты делаешь? — тихо вскрикнула она. — Вода ведь ледяная.

— Я знаю. — Он поддел пальцем ее подбородок и запрокинул ей голову так, что у нее не осталось выбора: она могла смотреть только на него. И в то же время в его прикосновении было нечто невыразимо нежное. — В этом-то все и дело.

— Что ты имеешь в виду?

— Чувствуешь лед? А огонь?

— Да. — Действительно, парализующий холод обжигал как огонь.

— А что именно ты чувствуешь?

— Боль.

— Вот и я таков же. — Его голос снизился почти до шепота. — Я — боль, Софи. Не погружайся в меня. В глубине я полыхаю, как газовая горелка.

Он поднес к губам ее пальцы и поцеловал их, и хотя жест этот ее несказанно удивил, мысль Софи упорно билась вокруг того, что он сказал. Он — боль. Разве это возможно? Он — боль для нее?

— Помоги мне, пожалуйста, — тоненьким от боли голосом попросила она.

— Ну что ж, — хрипло ответил он. — Надо вытащить тебя оттуда. Это была неудачная идея.

Брести по воде было трудно, даже с его помощью. Она едва переставляла ноги. Они казались неуклюжими, одеревеневшими, и Джею, в конце концов, пришлось подхватить ее на руки. «Если это был наглядный урок, — подумала Софи, — то он удался». То, что сказал Джей, никогда не изгладится из памяти. Она не сумеет забыть ни своих ощущений, ни больно обжегших ее слов.

Ее собственные мысли огнем горели у нее в голове. Как бы странно это ни казалось, она пребывала в страшном возбуждении. Если бы Джей захотел овладеть ею сейчас, он встретил бы с ее стороны безоглядный, почти разнузданный порыв страсти, какого прежде с ней никогда не случалось. Какая-то часть ее хотела этого, другая — боялась. Но этому не суждено было случиться.

Должно быть, Джей решил, что руки у нее дрожат и постанывает она из-за боли. Вместо того чтобы осуществить ее фантазию, он помог ей сесть на плоский каменный уступ возле берега, быстро стянул майку через голову и начал растирать ее застывшие ступни хлопковой тканью, еще хранившей тепло его тела.

И даже это казалось Софи возбуждающим. Она бы не назвала Джея культуристом, но мускулы его рук и плеч перекатывались и бугрились под кожей, когда он растирал ее ступни. Забавно, что он изо всех сил старался спасти ее от переохлаждения, в то время как ее бросало в жар.

Джей сидел на корточках, склонившись над ее ступнями, но когда откинулся назад, она увидела рельефные мышцы его живота. Тело Джея оказалось еще более сильным и притягательным, чем она себе представляла. Софи размышляла над тем, почему бы это, когда заметила шрам. Длинный и неровный, он диагонально тянулся от ладони к предплечью.

— Это след от автокатастрофы, случившейся, когда ты гонял на «мустанге», — сказала она.

Он недоуменно взглянул на нее:

— Какой след?

— Ну, вот этот шрам у тебя на правой руке.

На самом деле тот шрам был на левой, тут же сообразила она. Просто, глядя на него, она, как в зеркале, спутала свою правую сторону с его. Но он безошибочно приложил руку именно к тому месту, где был шрам, и погладил пальцами старую рану, посмотрел на нее, потом опять на Софи, явно не понимая, о чем она толкует.

— Этот шрам появился в тюрьме. Охранник подошел ко мне с... — Софи увидела, как Джей невольно дернулся. Несомненно, от этого воспоминания он хотел бы раз и навсегда избавиться, но Софи не могла поверить в услышанное. —...с мачете, — закончил Джей.

— Нет, это была автокатастрофа, — настойчиво повторила она. — Твой старенький «мустанг» с откидным верхом, тот самый, который ты так любил, помнишь? Машина перевернулась, и ты порезался о разбитое стекло, когда вытаскивал меня с пассажирского места.

Он не мигая смотрел на нее, и постепенно в глазах его забрезжило воспоминание.

— Я помню эту аварию, но ты говоришь не о том шраме. — Он протянул другую руку, по которой змеился белый рубец. — Ты, наверное, имела в виду этот.

Софи смущенно молчала. Она имела в виду не этот шрам. Она знала все о травмах, которые он получил во время той аварии, помнила даже, сколько крови он тогда потерял и сколько швов ему наложили. Когда сделали рентген, выяснилось, что у него еще и перелом руки. Софи знала абсолютно все, потому что всегда считала себя виноватой в случившемся.

Они ссорились в машине, и он одерживал над ней очередную славную победу. Обладая мощной харизмой и страстной натурой, он побеждал в их спорах почти всегда. Но на сей раз Софи не стала дожидаться поражения и попыталась сравнять шансы. Она знала лишь один способ уравнять позицию на игровом поле со своим непобедимым мужем — пощекотать его. Теперь ей стыдно было в этом признаться, но тогда ее словно бес попутал. В результате знаменитый «мустанг» Джея разбился вдребезги, но никто из них, к счастью, серьезно не пострадал. Единственной травмой была рана на его руке. Левой руке.

Джей откинулся назад и решительно натянул майку, давая понять, что вопрос исчерпан. И она не собиралась продолжать, так же как он не стал продолжать обсуждение вопроса о том, был ли он левшой. Но все равно что-то явно было не так. Сейчас она понимала это лучше, чем прежде. Она испытывала то же леденящее, опустошительное чувство, которое нахлынуло на нее, когда он подошел к ней во время вечеринки в Большом доме, и с пугающей уверенностью знала, что он не был Джеем Бэбкоком. Правда, тогда чувство это исчезло почти мгновенно в отличие от сегодняшнего дня.

«Софи, — сказала она себе, — этот мужчина, к которому ты льнешь как безумная, с которым ты сегодня чуть было не предалась любви прямо здесь, на траве, не твой муж. Нет, Софи. Это не он».

Глава 10

— Жизнь — это вечная боль, Софи, — произнесла Уоллис, внимательно изучая холст, испещренный дьявольской смесью красных и темно-коричневых акриловых красок. — Если спросить человека, как он представляет себе идеальное счастье, окажется, что он понятия об этом не имеет. Но если спросить его о величайшей печали, он ответит без промедления. Интересно, не правда ли? И грустно.

Уоллис вовсе не ждала подтверждения своей теории, но Софи поймала себя на том, что согласно кивает. Это было действительно интересное наблюдение. Временами жизнь Софи превращалась в сгусток боли, и если бы у нее спросили о ее величайшей печали, то она сказала бы, что это, скорее всего, ее слепая, необъяснимая любовь к сыну Уоллис. И все же без этой боли она не была бы теперь тем, чем стала, и не находилась бы там, где находилась. Эта любовь заставила ее повзрослеть, сделала самостоятельной женщиной, причем в очень короткий срок.

— Ну, как тебе? — спросила Уоллис, отступая от холста, чтобы Софи могла рассмотреть его.