Джойс Данвилл - Открытие сезона

– Привет, Эмма, в чем дело?

– Ты что, обалдел? – закричала я. – Пытаешься покончить жизнь самоубийством? Весь дом пропитался газом, разве ты не чувствуешь?

– Газ? – с тупым видом повторил он. Вот, значит, что это. А я-то думаю, что за странный запах. У меня немного разболелась голова. Ты уверена, что дело в газе?

– Ты сошел с ума, – сказала я. – Ты сошел с ума. Как долго ты здесь сидишь?

– Минут десять…

– Тебе повезло, что ты еще не умер, – я развернулась, направилась в комнату Паскаль и впервые за время нашего знакомства грубо заколотила в ее дверь. Мне хотелось разбудить это сонное царство. Слабый голос ответил мне, и я открыла дверь. Она еще не умерла, но лежала на кровати с восковым лицом, усеянном бисеринками пота.

– Что произошло? – спросила я, и она простонала:

– О, мой Бог, я чувствую себя ужасно… у меня раскалывается голова… – сказала она по-французски.

– Я и не сомневаюсь, – ответила я, забыв в этот момент о добром отношении к иностранцам и с ужасом видя, во что превратилась ее обычно приятная внешность. – В доме полно газа, что вы наделали?

– Я ничего не сделала, – слабо проговорила она, – Абсолютно ничего.

– Тогда кто? – Я попыталась распахнуть ее окно. Она с ужасом смотрела на меня, для нее свежий воздух был губительнее запаха газа. – Вы могли умереть, – разгневанно продолжала я, – духовка была включена на полную мощность. О, Боже, это, наверное, Флора! Она играла на кухне, пока я кормила Джозефа из бутылочки?

– Да, да, это, наверное, она, – неожиданно захихикала Паскаль. – Что за непослушная девочка. Непослушная девочка пыталась нас всех убить.

– Вы хотите сказать, что даже не заметили? Что с семи часов вы ничего не почувствовали?

– Нет, ничего. Я сидеть в гостиной, и около восьми часов у меня начать болеть голова. Я идти на кухню и пить виски, потом мне хуже, поэтому я пить еще один или два, а потом идти в кровать.

– О, Иисусе! – я была слишком рассержена, чтобы смеяться, хотя, казалось, она была готова усмотреть в этом смешную сторону, если бы я только поддержала ее. – Вы идиотка. А если бы я не пришла ночевать? Тогда к утру вы бы все умерли. Могу поспорить, что чувствуете вы себя препогано от этой смеси виски и газа. Пойду взгляну на детей.

– О, с ними все о'кей, – сказала она, откидываясь на подушку, с бледной невинной улыбкой.

Перед дверью Флоры я замешкалась, размышляя, будить ли ее, чтобы проверить, не отравилась ли она газом. Когда я тихонько прокралась внутрь, то увидела, что она спит вполне мирно и дышит нормально, поэтому я открыла окно и вышла из ее комнаты. Я пошла спать, ощущая страшное раздражение и вспоминая изречения миссис Скотт: «Вы забудете дышать, если я вам не напомню», и «Если я не поставлю перед вами тарелку, вы все умрете с голоду». Наконец-то эти замечания обрели для меня какой-то смысл. Никогда не поверила бы, что двое взрослых людей могут вести себя, как ненормальные, я не допустила бы подобной оплошности. Мне следовало бы перекрыть газовую заслонку. Я пыталась объяснить Дэвиду, прежде чем мы уснули, что если бы не я, дети могли бы умереть. Кстати, он так и не спросил, где я была весь вечер.

Глава одиннадцатая

Через неделю наступило лето. Неожиданно изменилась погода: дождь прекратился, вышло солнце. Виндхэм не позвонил. Много дней я ничего не слышала о нем. Я вспоминала каждое слово нашего последнего разговора и жалела о всплесках своего раздражения: может, стоило повнимательнее слушать его рассуждения о втором браке сэра Такого-то. Потом я случайно узнала, что он в Лондоне, а ведь он мог хотя бы намекнуть мне, что уезжает. Что же мне теперь делать? Воздух стал теплее, церковь приобрела веселый вид, земля вступила в пору цветения. Я заметила, что все это не дает мне ощущения прежнего, детского удовлетворения. Я вступила в какую-то стадию взросления, когда не отличаешь одного времени года от другого и никак не реагируешь на сияющее солнышко: я снова замкнулась в искусственном мире ожидания. Мне это не помогало, я едва могла поверить, что такая разумная, активная личность, как я, может целыми днями (и ночами) прислушиваться к телефону, вздрагивать при виде имени Фаррара на доске объявлений и бесцельно бродить по улицам. Я разрывалась между скептицизмом и ожиданием.

Заняться мне было нечем. Дэвид играл каждый вечер, у него было также два утренних спектакля в неделю, и большую часть свободного времени проводил в пабе. Однажды я отправилась на прогулку. Дэвид повел Флору к парикмахеру, Джо спал, а Паскаль мыла голову, поэтому я решила, что мне необходимо немного погулять. Для начала я отправилась в церковь, где осмотрела усыпальницу Канцлера Свинфильда с ее шестнадцатью веселыми поросятами. Во время этой экскурсии за мной следовали двое слегка подвыпивших юнцов, в черных блестящих сапогах и выцветших джинсах с закатанными штанинами. Я наблюдала за ними со стороны. Через некоторое время я уже могла предвидеть каждый их последующий шаг. Их усилия достигли апогея, когда мы подошли к купели – огромному древнему куску камня, – прикрытой мощной крышкой. Я пошла мимо, потом задержалась прочитать надпись на стене. Они следовали за мной, пока купель не привлекла их внимания; тот из парней, что был покрупнее, одним глазом косясь на меня, взялся за железное кольцо на крышке. Младший сказал что-то вроде: «Ну что, слабо», и тот, словно Геркулес, напрягся и поднял ее. Он победно удерживал ее в воздухе, дюймах в шести над каменной купелью, явно довольный собой, и потом с грохотом опустил на место. Я была поражена, смотрела, не отрывая глаз. Когда я снова стронулась с места, направляясь к двери, они опять пошли за мной. Я уже выходила, когда, после очередного хихиканья и перешептываний, один из них спросил:

– Вы из театра, мисс?

– В какой-то мере, – ответила я не оборачиваясь, но не желая быть неправильно понятой.

– Мы так и подумали, мисс, – сказал второй. – Не хотите немного прогуляться, мисс?

– Нет, благодарю, – мы вышли из сумрачного помещения на яркое солнце. – Нам все равно далеко не уйти: я собиралась пойти в магазин.

– Тогда извините, – и они пошли в другую сторону, сунув руки в карманы джинсов, обтягивающих их костлявые бедра. Я попрощалась с ними, но они не ответили, и мне понравилось их высокомерное равнодушие. Идя в город, я вдруг поняла, что это был мой первый словесный контакт С местными жителями. Конечно, я делала покупки и обменивала книги в библиотеке, но я почти ничего при этом не говорила. Я ни с кем не встречалась, жила в маленьком разобщенном сообществе людей, временно поселившихся в этом городе, не имевших с ним ничего более общего, чем с любым другим городком в Англии. Наступит осень и они тронутся в путь. Да и сам городок, казавшийся «пришельцам» единым целым, состоял из групп людей, не более связанных друг с другом, чем актеры и фермеры, или фермеры и хиппи в синих джинсах. Людей объединял только процесс купли-продажи. В городе был кафедральный собор, со своими служителями, настоятелями и хором; театр, с актерами, режиссерами и работниками сцены; рынок, с фермерами и мясниками; библиотека с библиотекарями; газета, со своими владельцами, журналистами и наборщиками – все эти маленькие клетки, со своими законами, обычаями и традициями, особенным языком и специфическими шутками. И на минуту я подумала: а не испытываю ли я такую ненависть к этому городу, потому что здесь все так классифицировано? В отличие от Лондона, здесь не оставалось места для неопределенности, и я ощутила неожиданную ностальгию по школе, единственному месту, где я когда-либо была полностью классифицирована, полностью проанализирована и полностью узнана. С тех пор я отлично научилась не ассоциировать себя с какими-либо группами людей: я научилась той интонации голоса, которая не поддавалась классификации, тому взгляду, который обескураживал, легкой загадочности, которая не давала отнести меня к определенному человеческому классу. Я была законченной чудачкой. Не имеющей ничего за душой, кроме своей непохожести. Я с горечью подумала о той работе, которой могла бы заниматься и которая могла бы оказаться одновременно и такой публичной и такой анонимной; и злость на Дэвида, который сорвал меня с места и притащил сюда вопреки моей слабости и налаженному быту, всколыхнулась и стала душить меня.