Развод. Зона любви - Ульяна Соболева

Но я уже влез.

По уши. По шею. По самому горлу.

Я обещал ей.

А значит — Виктору пришёл пиздец.

* * *

Я знал, что когда-нибудь это начнётся. Слухи, шёпотки, кривые взгляды через плечо, бумажные змеи, запущенные вверх по иерархии — всё это было неизбежно. Но я не думал, что так быстро. И что так низко.

Первым позвонил тот, чьё имя я давно вычеркнул из памяти. Сухой прокуренный голос, будто из могилы:

— Ты на кого рот открываешь, Горин?

— Кто ты вообще?

— Ты лезешь туда, где зона заканчивается.

— А ты откуда знаешь, где она заканчивается? — выдохнул я.

— Виктор не твой уровень.

— А ты не мой советник. Пошёл нахуй.

Повисла тишина. Звонок был не угрозой — предупреждением. Стиль, который я слишком хорошо знал. Всё, значит. Пошло. Машина включилась. Я тронул то, что трогать было нельзя. Полез в дело, из которого двадцать лет вымывали кровь, как пятно со скатерти. И теперь система обернулась.

Утром зам вошёл в кабинет с видом собаки, которую вот-вот выставят на улицу. Ни папок, ни планшета. Только глаза, в которых всё уже горело.

— Проблема, — сказал он.

— Конкретнее.

— На тебя вброс.

Он не сел, даже не подошёл. Стоял у двери, будто ждал, что меня вынесет волной.

— Что за вброс?

— Анонимка. Подписана от смены. Подробности. Фото. Слухи. Камеры. Говорят, у тебя интимная связь с Брагиной.

— И?

— И ты копаешь под Виктора Брагина. Пишут, что ты используешь архивы не по делу, закрываешь доступ к папкам, общаешься с внешними. Один из охранников говорит, что видел тебя ночью в душевом блоке с ней…

Я закурил. Спички дрожали в пальцах. Сигарета подскакивала к губам, будто у неё тоже начался тремор.

— Кто писал?

— Мурин. Точно он. Мы узнали почерк, но он успел пустить это в верха. Бумаги уже ушли в управление.

— Он подписался?

— Нет. Но это неважно. Система не ищет справедливости. Она ищет, кого трахнуть.

Я молчал. Дым резал носоглотку. Где-то в груди щёлкнуло. Негромко, но навсегда.

Потом была тюрьма. Стены. Люди. Шепчутся. Смотрят в спину. Те, кто раньше отводил глаза, теперь вымеряют. Ходят, будто с линейкой в руках: когда ты свернёшь, как часто заходишь в блок, как долго задерживаешься. А бабы… бабы чувствуют всё раньше всех. Они уже улыбаются Анне не так. Уже смотрят на неё, как на проклятую.

Жанка, та старая стерва, кивнула мне на проходе — впервые за полгода. Просто кивнула. Но этого хватило. Я всё понял. Она видела, курва, нас возле душевой и настучала.

* * *

Я выхожу в курилку, один, зажимаю лоб рукой, чувствую, как под пальцами стучит кровь. Я вспоминаю её голос. Вспоминаю, как она лежала подо мной, как стонала сквозь зубы, как цеплялась ногтями за плечи, как будто хотела остаться внутри. Я вспоминаю, как вела себя в кабинете, когда рассказывала про сестру. Когда дрожала — не от страха, от памяти. И я уже не начальник. Я мужчина. Я зверь. Я на цепи, которая вот-вот лопнет.

Если бы мне дали выбор — остаться при звании или трахнуть её ещё раз, забыв обо всём — я бы выбрал её. Я бы выбрал этот взгляд, эту тишину, эту боль, эту правду. Я бы вошёл в неё даже на камеру. Даже если бы за дверью стояли с приказом об увольнении. Я бы трахал её на своём рабочем столе, если бы знал, что это будет последний раз.

Потому что она уже во мне. Не просто в теле. В крови. В голосе. В бессонных ночах. В ярости. Я не хочу быть чистым. Не хочу быть начальником. Я хочу быть её. До конца. До разрушения.

И похуй, кто там слил меня. Виктор. Мурин. Или сама система.

Пусть ломают. Пусть зовут. Пусть ставят на стол приказ.

Я уже сделал выбор. Я уже ебу смерть в лицо, если она встанет между мной и этой женщиной.

И теперь — назад не повернуть.

Я знал, куда еду. Мне не надо было объяснять. Не надо было присылать повестку, не надо было строить интригу. Если вызывают в управление без предупреждения — значит, на столе уже всё лежит. Просто хотят посмотреть в глаза, перед тем как ударить. Это не суд. Это казнь по уставу.

Водитель ничего не спрашивал. Молчал. Дорога тянулась, как кишка. Я курил одну за одной. Ладони мокрые, но не от страха. От ярости. От бессилия. От того, что я не жалею. Ни секунды.

В приёмной пахло дезинфекцией и равнодушием. Кресла обшарпанные, секретарша с лицом, как блок отчуждения. Я сел, куртку не снял. Руки на коленях. Смотрел в стену. Не на часы. Не на людей. В пустоту.

Минут через десять пригласили.

Кабинет — как гроб с кондиционером. За столом — двое. Один в форме. Другой в пиджаке. Столичный чин. Лицо — сухое, выбритое, голос без фона. Бумаги на столе. Папка с фамилией. Фото. Распечатки. Я даже не удивился.

— Владимир Игоревич Горин. Вы привлекли внимание управленческого состава сразу по двум линиям, — начал пиджак. — Первое — несанкционированное изучение архивных дел, не относящихся к вашей должности. Второе — персональные контакты с заключённой. Особые условия, личные посещения, нарушение режима.

Он раскрыл папку.

Там было фото. Я и она. Необъятно интимно. Просто её спина и моя рука. И этого хватило. Ещё — кадры из коридора. Как я открываю дверь, как она выходит. Всё по времени. Всё — "не доказать", но достаточно, чтобы вырвать с корнем.

— Вы трахались с заключённой? — спросил сухо. Ни эмоции. Ни удивления. Просто: подтверди, чтобы было легче списывать.

Я не ответил.

Он кивнул второму. Тот достал документ.

— Приказ. В связи с подрывом дисциплинарного статуса, нарушением субординации, несоблюдением устава и злоупотреблением полномочиями — снять с должности. Отстранить от службы. Без права восстановления.

Погоны сняли молча. На глазах. Я видел, как руки их забирают. Видел, как бумаги кладутся обратно в папку. Видел, как вся моя жизнь складывается в аккуратную кипу, чтобы пыль покрыла её через неделю.

Я расписался. Одним движением.

Никто не смотрел в глаза. И я — тоже.

Выходил в полной тишине. Только шаги. Резина подошв по линолеуму. На спине — холод. В пальцах — пустота. У двери мне кто-то сказал:

— Вы могли просто отвести глаза.

Я остановился. Обернулся. Глянул прямо.

— А вы — могли бы её защитить. Но не сделали.

И ушёл.

На улицу.