Кровь, которую мы жаждем. Часть 2 - Монти Джей

друзья… — я прервалась, на мгновение посмотрев в окно. — Я не могу их бросить… Я не хочу их бросать. Пока не хочу.

Я не хочу покидать Тэтчер.

Не сейчас, никогда.

Но я держу эту правду в тайне для себя.

К его чести, он сохраняет ту же улыбку на лице. Ту самая, которую он всегда демонстрирует, легкомысленная, напоминающая мне о Коннере, которого я узнала летом.

— Твоя преданность — одна из многих вещей, которыми я восхищаюсь в тебе. Им повезло, этим твоим друзьям, что у них есть такой человек, как ты.

— Спасибо, и мне жаль, что ты за меня вступился. Я знаю, что это было нелегко — получить мое заявление.

— Я бы сделал это для любого из моих учеников, которые показали себя перспективными, мисс Эббот.

Я смотрю на фотографию Вольтера на стене и думаю, что раз уж я здесь, то могу немного покопаться, пока я здесь. Крошечная часть меня все еще надеется, что он невиновен, но не по какой-либо другой причине, а потому что я верю, что он хороший человек.

— Почему Вольтер? — спрашиваю я, пытаясь изящно сменить тему. — Кажется, для ребенка это многовато.

Он смотрит на картину вместе со мной, прежде чем ответить: — Я вырос очень бедным. Моя мать была швеей, а отец работал на нескольких фабриках, пока я рос. Но он был невероятно умным. У него не было возможности учиться в колледже, но я подозреваю, что он бы преуспел в такой среде, как эта. Он считал, что знания — это единственное богатство, необходимое человеку. В детстве он постоянно говорил мне, что мы можем быть бедны в материализме, но мы никогда не будем бедны в мудрости.

Я никогда не знала, что он не из мира богатства. Я всегда думала, что его деньги — это то, как они со Стивеном стали друзьями. Но гораздо логичнее, что он вырос таким. Я думаю, именно это делает его таким близким для студентов. Он кажется обычным парнем.

— Следовательно, философия для сказок на ночь, — замечаю я, слегка улыбаясь.

— И химия на завтрак, физика на обед, — подшучивает он в ответ, скрещивая руки перед грудью.

— А как насчет твоей матери? Она была так же увлечена школой, как и твой отец?

Что-то неразборчивое проносится по его лицу, холодное и застывшее, как будто мимо только что пронесся порыв ветра.

Больная тема, я полагаю.

— Она умерла, когда мне было пять лет, — он потягивает галстук, обмотанный вокруг шеи. — С чего вдруг такой интерес к моей личной жизни?

Грусть омывает меня.

— Мы не разговаривали с рождественских каникул. Я скучала по тебе, наверное, — сочувственно говорю я, хотя на самом деле я хочу сказать, что пытаюсь раскопать твое прошлое, чтобы понять, связано ли оно с этим гнилым настоящим. — Мне жаль твою маму.

— Не стоит. Это было очень давно.

— Они бы гордились тобой, я думаю. Я имею в виду, посмотри на себя сейчас. Профессор колледжа, — я пожимаю плечами, надеясь, что это снимет часть боли от воспоминаний. — Ты ожидал, что ваша дружба со Стивеном приведет тебя сюда? В жизнь богатых и обеспеченных людей?

— Нет, но я благодарен за это. У нас со Стивеном было похожее, но очень разное воспитание. Наши отцы были очень строги к нам. Что означало, что, став мужчинами, мы оба хотели превзойти все их ожидания.

— Проблемы с отцом для сближения, как мило, — поддразниваю я. — Так это академия, как вы со Стивеном связались? Только не говори мне, что вы оба были ботаниками.

— Боже, нет, — он смеется, свет возвращается на его лицо, он улыбается, как будто вспоминает приятные воспоминания из колледжа. — Стивен был ужасен в школе, дипломированный спортсмен даже в аспирантуре. Я искал квартиру в кампусе, а ему нужен был сосед по комнате. Мы мало знали друг о друге, но несколько месяцев совместной жизни многое говорят о человеке.

— Расскажи мне об этом (прим. ред. — Tell me about it — Я знаю и согласен, потому что испытал то же самое), — пробормотала я, думая о том, как навязчиво организован мой шкафчик для кофейных кружек. Я скучаю по беспорядку, но Тэтчеру нужно, чтобы все было на своих местах. — Почему у меня такое чувство, что мы быстро стали бы друзьями в колледже?

Коннер отталкивается от стола и медленными шагами направляется ко мне, одна рука у него в кармане, а другой он потирает свою пятичасовую тень.

— Лира, — пробормотал он. — Мы могли бы стать гораздо большим, чем просто это.

Я чувствую, как мои брови сходятся вместе, мои ноги тянут меня назад от него только для того, чтобы он продолжал идти вперед. Я чувствую густые волны запаха его одеколона из тикового дерева. Слишком близко — слишком близко.

— Что…

Его зубы сжимают нижнюю губу, тыльная сторона его руки гладит мою щеку, заставляя меня вздрогнуть.

— Ты была бы моим всем. Я бы жил и умер ради тебя.

Мое сердце эхом отдается в ушах, с каждой секундой стуча все сильнее и сильнее. Я протягиваю руки к его груди, отталкивая его, чтобы освободить пространство. Но он намного сильнее меня.

— Коннер, остановись, — дрожь в моем голосе — достаточное доказательство того, что я боюсь. — Серьезно.

Он больше не тот человек, которым я восхищалась, не тот учитель, на которого я равнялась. За тридцать секунд он превратился в человека, которого я боюсь. В человека, от которого я хочу оказаться подальше.

— Я мог бы быть так хорош для тебя, Лира.

Затем его рот берет мой.

Насильно, без моего согласия или желания.

Мои глаза расширяются, руки сильнее упираются в его грудь, но он обхватывает меня рукой за талию, прижимая к себе еще крепче. Его пальцы проникают в мои волосы и хватают пряди. Он рывком откидывает мою голову назад, и я вскрикиваю от боли.

Его язык холодный и нежеланный. Его руки не чувствуют ничего хорошего, и мое тело ощущает вторжение.

Этого не может быть. Этого не может быть.

С паникой, накачивающей мой организм адреналином, я впиваюсь зубами в его язык, сильно кусая, пока он не хрипит, отстраняясь от меня. Используя его боль как отвлекающий маневр, я отталкиваю его назад, ускользая от его хватки и оставляя между нами несколько футов.

— Какого черта! — кричу я, с отвращением вытирая рот тыльной стороной ладони. Моя грудь вздымается, и комната кружится.

Слезы жгут мне глаза, а грудь болит от предательства. Мое тело болит от насилия. Я провожу свои дни, копаясь в