Ох, Мороз, Мороз... (СИ) - Волкова Дарья

Инга стояла, смотрела на спящего Павла и не знала, что делать. Разбудить? Накрыть одеялом? Она в первый раз оказалась в такой ситуации. В первый раз в ее доме спит мужчина. Которому она впервые в жизни готовила еду.

Она ничего так и не сделала. Не стала будить. Побоялась укрыть — чтобы не разбудить. Сидела и смотрела, как он спит. В какой-то момент увидела вдруг, что на пальце нет обручального кольца. И все-таки отправилась на кухню — курить и пить кофе.

Знакомый незнакомец спит в гостиной ее дома. В бежевом джемпере и синих джинсах. Без обручального кольца. Павел-Валерьевич-Мороз-Патрик-Морская-Звезда-мужчина-с-которым-она-вчера-занималась-любовью. Кто ты?

Он проснулся ровно в тот момент, когда Инга зашла посмотреть, как он.

Моргнул — и тут же сел на диване. Поморщился.

— Я заснул? Черт, как неловко вышло. Сколько я… — он посмотрел на часы. — Полчаса, да?

— Сорок минут, — тихо ответила Инга. На его щеке отпечатался рисунок гобеленового плетения подушки.

— Извини.

— Не страшно, — Инга подошла к дивану. — Только чай остыл.

— Можно подогреть.

— Я, наверное, лучше новый заварю.

— А я не про чай.

Павел протянул руку — и вот она уже на его коленях. Снова.

Целоваться с ним умопомрачительно. Тебя целует Мороз — и в противовес его холодной фамилии это дарит ощущение тепла и восторга. Инга не знала, как целуются другие — а от его поцелуев у нее замирало, а потом неслось вскачь сердце, перехватывало дыхание и что-то горячо распускалось внутри, прямо в животе. Комплекс хозяйки, не успев пискнуть на прощание, исчез. И все остальные комплексы замолкли. Инга жарко целовала и позволяла целовать себя. Почувствовала, как его пальцы стали расстегивать пуговицы на ее рубашке — и отстранилась, чтобы было удобнее.

— Ты ужасно красивая, — шепчут его вспухшие губы, пока пальцы путаются в пуговицах и петлях.

— Вчера было темно, — шепчет, задыхаясь, она.

— Зато сегодня светло, — он распахивает рубашку и смотрит на ее грудь. Лифчика на Инге нет. Он поднимает взгляд — и у нее начинает кружиться голова. Он так смотрел на нее вчера. И смотрит сегодня. И это что-то значит — но сейчас она не в состоянии сообразить — что. Особенно когда его ладони накрывают ее грудь. — А ты мне вчера под покровом темноты расцарапала спину и наставила засосов.

— Правда? — ахает недоверчиво Инга, на мгновение забыв даже о его руках и их поглаживающих движениях. — Правда?!

— Смотри, — он наклоняет голову. У основания шеи, сбоку, и в самом деле — темно-розовое пятно.

— Боже мой… — Инга неверяще качает головой и снова зажимает рот рукой. А Павел смещает руки назад и вниз, подхватывает ее под ягодицы и встает.

— Давай добавим еще, — его хриплый шепот отдает теплом прямо в ухо и гонит волну мурашек по телу. — Где ты спишь?

Внутренняя хозяйки что-то пискнула про интерьер спальни, который не менялся с того времени, как Инга была подростком — но ее никто не слушал. А скоро двоим в квартире стало вообще не до интерьеров.

***

Место, на котором им предстоит заниматься любовью, снова узкое. Им снова на это плевать. Павел умудряется одновременно стаскивать одежду и с себя, и с Инги. Она ему помогает — но судя по его негромким порыкиваниям — больше мешает. И вот, наконец, из одежды у них на двоих остаются ее трусики и его часы.

— Помнишь… — обод часов холодит ее бедро, когда его рука опускается совсем низко. — Помнишь, я кое-что тебе обещал?

— Ч-ч-что? — голос слушается плохо, все ее существо сейчас там, где вот-вот окажутся его пальцы.

Павел не отвечает. Вместо ответа его палец ныряет под тонкий трикотаж. У нее сердце бьется комком в горле, у него — комом, но гораздо ниже. Не двигаются оба. И тут все же раздается его голос — низкий, хриплый.

— Ты такая влажная, девочка моя… Ты вся течешь. Ты так хочешь меня…

В голове что-то взрывается обжигающим фонтаном. Тогда, только читая эти слова, она чуть не сошла с ума от вожделения. Сейчас, когда эти же слова он шепчет ей вслух, и пальцы его именно там, где и обещал — Инга таки сходит с ума. И она делает ровно то, о чем он тогда писал. Медленно и широко разводит ноги и тягуче стонет:

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

— Па-а-а-а-ш-ш-ш-а-а-а….

Сначала он гладит ее прямо через ткань. Едва не доводит сначала до разрядки, а потом до бешенства — когда отстраняется, чтобы все же снять трусики. К тому моменту Инга забывает, кто она, как ее зовут, и вообще во всем мире для нее существуют только его бесстыжий шепот, который дословно повторят те слова, которые она и так никогда не сможет забыть. И его бесстыжие пальцы.

Но и их ее лишают. Стон разочарования, почти крик. Торопливая дорожка быстрых голодных поцелуев от запрокинутой шеи по груди, по животу — вниз. И тут она вздрагивает.

— Что ты делаешь?

— Я тебя целую.

И во всем мире остаются только его ласковые умелые губы и жадный наглый язык между ее ног.

Мир этот просуществовал недолго, он исчез, взорвался во вспышке бурного оргазма, который не шел ни в какое сравнение с тем, что не так давно организовывала Инга себе сама. А потом весь новый мир вошел в нее.

С громким стоном она притянула Павла к себе, прижимая плотнее, чтобы ближе, ближе, еще ближе, еще плотнее.

Он что-то спросил, но Инга лишь мотнула головой. Слышать и говорить она не могла. Она хотела только одного — чтобы он двигался, двигался, двигался.

И как же раньше она жила без этого ошеломительного, ослепительного чувства полноты жизни?! Наполненности им?!

После она не могла его отпустить, и его горячая тяжесть теперь казалось самым чудесным, что только бывает в жизни. Но Павел этого мнения не разделял, после его настойчивых уговоров они устроились на узкой кровати на боку, лицом друг к другу.

Удивительно, но никакого чувства неловкости Инга не испытывала. Словно в этих ошеломительных оргазмах она переродилась, и вышла какая-то новая Инга. И она смело смотрела в глаза мужчине, которые лежал, обнаженный рядом. А он смотрел на нее серьезно и мягко. А потом взгляд его переместился куда-то Инге за спину и вверх.

— Так, я начинаю ревновать, — ошарашил он Ингу. Она так резко повернулась, что только рука Павла, подхватившая ее за поясницу, удержала девушку от падения. А Инге ничего не оставалось, кроме как повернуться обратно и уткнуться лицом ему в грудь. Только она обрадовалась, что чувства неловкости нет — и вот вам, пожалуйста.

То, на что так среагировал Павел, была мягкая игрушка. Огромный квадратный желтый Спанджбоб, убранный на шкаф. Все мягкие игрушки Инга отдала Лерке, но огромную губку дети забраковали — они ее почему-то боялись. Это и не удивительно — у современных детей другие мультики и другие любимые герои. А эту Инга так и не выбросила.

— Так это что, получается, он все время за нами наблюдал? — тоном оскорбленной невинности продолжил ее добивать Паша. — Я всегда знал, что этот квадратный — тайный вуайерист.

Инга не выдержала — и рассмеялась прямо ему в грудь. Конечно, у нее дурацкая неуютная квартира, а в ее спальне — узкая подростковая кровать и полно вещей, которые давно пора бы выкинуть. Но, похоже, Павлу на это, в общем-то, плевать.

— Инга, — его рука двигается вдоль ее обнаженной спины. Вслед за ней ползет вверх одеяло, укрывая. — Ответь мне на один вопрос…

— Между мной и желтым никогда ничего не было! — пытается отшутиться она. Потому что что-то в его тоне заставляется насторожиться.

— Я рад, — тихо отвечает Павел. — Но спросить хотел не об этом.

— А о чем?

— Скажи мне, Инга, — он крепче прижимает ее к себе. — Почему?

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

— Почему — что?

— Ты знаешь — что.

Она не знает. Почему — что? Почему она разделась в его кабинете? Почему заставила его мастурбировать? Что из всех тех многочисленных «почему», что сопровождают все их отношения, и на которые у нее нет ответа, его интересует?

Павел приподнялся на локте. И ей пришлось смотреть ему в лицо.

— Ты красивая, у тебя обалденное тело. Ты очень… — палец его скользнул по ее плечу. — Очень чувственная. Почему у тебя никого не было, Инга?