Элис Хоффман - Здесь на Земле

За окнами проносится ночной город. Марч смотрит на Холлиса. Все в нем до боли знакомо — и в то же время абсолютно чуждо. Раньше у него не было этих жестких черт. И откуда это нервное покашливание? Ей вспоминается, как она впервые увидела его: темная нечесаная шевелюра, он щурит глаза от солнца и готов развернуться и убежать. Это тот самый мальчик, который сидит сейчас рядом. Мальчик, который целует ее, когда пикап останавливается на красный свет у перехода. Марч почти сорок, но под краской для волос у нее все те же седые прожилки, что появились в зиму его ухода. Однако мальчишке все равно. Он хочет ее, не только нынешнюю, но и ту, какой она была: девочка, никогда его не забывавшая. Знавшая его до самых потайных уголков души.

Женщины, оставшиеся грустно сидеть в шумном баре, могут лишь представлять себе, сколь глубоки его поцелуи. Холлис никогда не целовал ни одну из них, по крайней мере в губы. Его объятия жаркие и жадные, точь-в-точь такие, как помнит Марч. Сигнал сменился на зеленый, и она отстраняется.

Она всегда считала себя верной. Но верной кому? Ричард знал, на что шел, когда на ней женился: был Холлис. И он есть сейчас, Может, она уже не женщина под сорок, которой есть что терять, а снова Девушка Марч Мюррей, чей отец — всеми любимый адвокат, а старший брат ленив и чересчур закладывает? Та доверчивая девушка с темными волосами, кто делает все, что в голову взбредет, если никого нет рядом?

— Я долго ждал.

Он улыбается тем самым хищным оскалом, который всегда пугал других людей; но лишь убеждает Марч, что она лучше всех его знает. Разница между львом и ягненком — на самом деле лишь в названии. Оба теплокровные. Оба закрывают глаза, укладываясь на ночь, спать.

Пикап сворачивает на изъезженную грунтовку, Холлис включает дворники: мокрая листва так и липнет к стеклу. Настоящий шквал из листьев, по всей дороге разбросаны ветки. В какую-то минуту-две резко холодает. Сегодня одна из тех ночей, когда замерзают тыквы и твердеют гроздья, становясь горькими и негодными для виноградного желе и пирогов. Ночь, когда воробей или голубь, по глупости оставшийся на зиму в городе, поймет свою ошибку и сможет выжить лишь по воле слепого случая.

По всему городу сегодня ветер будет гнать женщин из теплой постели — мыслями об их первой, настоящей любви. Они достанут из своих ювелирных шкатулок непонятные на первый взгляд безделицы: позолоченные медальончики, корешки обыкновеннейших билетов, пряди волос… Марч вполне могла быть одной из таких женщин, а вместо этого — здесь, на дороге, где некогда безбоязненно шастали десятки лисиц. Сказать правду, она никогда не покидала этого темного ветреного места. Здесь жила ее память, и Марч вместе с ней, как призрак.

Холлис съезжает на обочину у кустов айвы. Он уже был здесь вчера ночью, видел Марч, идущую с собачьим поводком в руке. Мотор затих, и ветер, словно в ответ, завывает еще громче. Холлис руками обвивает Марч под курткой и целует, но прежде, чем она успевает откликнуться, вдали раздается характерный звук. Марч отшатывается. Там, на веранде, кто-то есть.

— Черт, — недоволен Холлис. — Что ей понадобилось на дворе в такой час?

С такого расстояния Гвен выглядит девочкой, которую Марч никогда прежде не видела. На ней все та же черная куртка, но желтый свет лампочки над входом до неузнаваемости все преображает. На лице — румянец, причем, похоже, вовсе не из-за мороза. В трехсотлетнюю годовщину бегства Аарона Дженкинса от бури она, кажется, влюбилась. Все время думает о Хэнке, обо всем, что он сказал, обо всем, что делал. Он держал ее за руку весь обратный путь, а перед тем, как уйти, поцеловал и пожелал спокойной ночи. Этот поцелуй никак не идет из головы. И Гвен втайне надеется, что он «застрял» там навеки.

— Она входит, — шепчет Марч, покуда Гвен возится с замком.

Они ждут, когда за ней захлопнется дверь, но вместо этого Гвен вновь появляется на пороге — с Систер на поводке. Какое странное, однако, для нее проявление ответственности. Причем в самое неподходящее время.

— Похоже, она собирается выгуливать собаку, — догадывается Марч.

Холлис, откинувшись на сиденье, издает стон.

Марч смеется, льнет к нему и целует. Кто здесь ребенок? Кто — беспечная девчонка? Она целует снова и снова, словно искушая судьбу и ни о чем на свете не заботясь.

— Да, да! — шепчет Холлис. Она все та же хорошая девочка, разве что, в отличие от прежней, слишком готовая угождать. — Дай мне еще.

Систер вдруг оборачивается к их убежищу и лает — долгим лаем, обычно означающим кроличье присутствие, — уставившись в густой айвовый кустарник, надежно скрывший пикап, как им казалось. По счастью, терьер на поводке и Гвен тянет его обратно к дому. К дому…

Разве не должны мы устремляться туда, откуда родом? Не думая, не останавливаясь, не сомневаясь? Может, это фатум, перст судьбы, любовь всей твоей жизни? Раздайся с неба предостерегающий глас — Марч не услышит. Она — словно те глупые голуби, оставшиеся ныне осенью в своем гнезде на раскидистом орехе (им, скорее всего, суждено замерзнуть еще до Нового года). Она — как кролик, посмевший попасться на глаза терьеру.

Его рука теперь в ее джинсах. Марч блаженно откидывается на сиденье, Другие женщины сказали бы, что Холлис предпочитает управиться по-быстрому. Может, это к лучшему: сам акт у него столь интенсивен, что некоторых способен и напугать. Элисон Хартвиг, к примеру, потеряла сознание, когда Холлис впервые ее трахнул, а теперь набирает его номер каждый божий день: ей достаточно услышать его «алло», чтобы в который раз как наяву пережить тот оргазм, и она бросает трубку, не ответив.

Марч Мюррей — та, кого всегда хотел и хочет к Холлис. Та, что сделала его несчастным, и он об этом ни на секунду не забывал. Ночь за ночью приезжал сюда, останавливал пикап на этом самом месте и смотрел на дом внизу, предвкушая время, когда она к нему вернется, когда начнет просить. Однако не слишком ли долго он ждал? Не стала ли горчить за давностью лет его любовь?

У Холлиса всегда так: чем большим завладел, тем большего хочется. Что ж, себя, скорей всего, ему никогда не удовлетворить, зато он знает, как удовлетворить Марч. Она сейчас — над пропастью экстаза, когда Холлис медленно водит пальцами внутри. Не останавливаясь, когда она просит, и убирая руку за миг до того, как готова кончить. Напоследок он ее целует, оставляя нестерпимо жаждать. Несбыточность — вот каких ее ощущений он хочет.

А что Гвен? Удивлена ли, что матери так поздно нет? Кажется ли ей, выглядывающей со стаканом содовой в окно, что там, за айвой, кто-то прячется? В любую другую ночь Марч беспокоилась бы о дочери, оставшейся одной в доме, но сейчас она не в состоянии ни о чем таком думать. Она уже дала согласие свидеться завтра с Холлисом. И послезавтра. И послепослезавтра. Порой любовь — словно дом без единой двери; как небо, столь полное звезд, что ни одну не разглядеть. На дворе голуби, воркуя, горестно беседуют с морозом. Их бледно-серому оперению неуютно на ветру, и все-таки они не улетают. Поздно улетать. Они сделали свой выбор в последние дни лета. Теперь лишь остается ждать последствий.