Мария Нуровская - Святая грешница

Прошло еще какое-то время, я начала беспокоиться, что не смогу объяснить дома, где задержалась. Наконец двери открылись и женщина пригласила меня войти. Я увидела кресло, и мне стало не по себе от страха. Врач, невысокий, лысый мужчина, обследовав меня, сказал:

— Может, стоит пригласить мужа?

— Нет необходимости, — возразила я.

— Однако нам нужно побеседовать.

Он открыл дверь в прихожую, а я, соскочив с кресла, поспешно оправила юбку.

— Четвертый месяц, — сообщил врач, — слишком поздно.

— Не может быть. — Я чувствовала, как во мне все оборвалось. — Ведь два месяца назад у меня были месячные…

— Дорогая пани, в жизни все возможно, — ответил врач.

Он не хотел делать аборт. Мы молча вышли из этой квартиры. На лестнице я произнесла:

— Если ты мне не устроишь аборт, я покончу с собой.

Он нервно рассмеялся:

— Настолько его любишь или так ненавидишь меня?

— Я готова на все.

— Знаю.

— Нужно сделать все быстро.

— Я знаю.

В этот раз я должна была уехать на несколько дней. Это оказалось непросто, потому что раньше никогда не покидала своих, пришлось выдумывать причину. Сказала, что хочу попробовать переводы с французского. Когда-то я упоминала об этом в наших разговорах.

— Поезжай в Нинково, — предложил ты.

— Нет, я уже нашла пансионат.

— Может, мы приедем к тебе с Михалом?

— Меня не будет всего неделю.

Но я прощалась с вами, как будто уезжала навсегда: ведь все могло случиться. Состояние внутреннего беспокойства усиливало закравшееся сомнение, а действительно ли я хочу убить ребенка. Может быть, он наш с тобой, ведь в глубине души мы оба его желали. Если бы не боязнь за беременность от моего мучителя, я была бы счастлива. Не надо было решать, коль уж носила ребенка в утробе.

Я выбрала день, когда у тебя было дежурство и ты не мог проводить меня на вокзал. По приезде сразу позвонила с почты. Он ждал меня снаружи, пока я разговаривала с тобой. Я была расстроена. Этот разговор мог оказаться последним, врач меня очень пугал…

— Кристина, почему у тебя такой голос? — спросил ты.

— Я первый раз уехала от тебя одна…

— Ну, как маленькая девочка, — со смехом произнес ты.

Мы сказали друг другу «до свидания», но, прежде чем положить трубку, я произнесла:

— Я Люблю Тебя.

— Я тебя тоже, — услышала в ответ.

Я ощутила такую боль и такой стыд, что меня прямо согнуло пополам. Выходя с почты, я держалась за живот. Облокотившись о машину, он курил.

— Что случилось? — спросил он, обеспокоенный моим видом.

— Ничего, — ответила я с ненавистью.

Мы занимали одну комнату, в которой была двухспальная кровать. Лежали рядом молча. Я знала, он не спит. Пару раз выходил курить, я слышала щелчки зажигалки. Утром он отвез меня в больницу. Это был военный госпиталь в маленьком уездном городке.

Когда я собиралась уже уйти с медсестрой, он остановил меня за руку и сказал:

— Я полюбил тебя с первого взгляда.

Я не хотела отвечать, но вдруг услышала свой голос:

— Если умру, то желаю, чтобы тебя мучили угрызения совести до конца жизни.

Прямо на глазах он изменился в лице.

— Ты не помнишь меня в гетто?

— Нет, — холодно ответила я.

На меня его слова не произвели никакого впечатления. Я была полностью поглощена собственной проблемой. Страх перед абортом затмевал все прочие эмоции.

— «Еврейский ангел смерти со светлыми волосами…»

Я ударила его по лицу. Для меня это было уже слишком. Моя жизнь сразу показалась каким-то неправдоподобным кичем. А ведь я имела право быть человеком, хотя бы за свое терпение. Всегда стремилась выжить, а теперь вот должна идти на риск. Другого выхода у меня не было.

Когда я ударила его, на нас стали оглядываться. В глазах стоявшей рядом сестры появилось любопытство. Несмотря ни на что, он притянул меня к себе.

— Я умоляю тебя, — проговорил он в мои волосы, — дай мне этого ребенка…

Я вырвалась от него и побежала в глубь коридора. Меня душили слезы…

Потом было нечто жуткое и бесчеловечное. Свет лампы бил в глаза. Я лежала на столе голая, руки прилеплены пластырем, иглы капельниц в венах. И создавалось впечатление, что не Марыся, а я — распятый Иисус Христос, и это казалось еще большим кощунством. Мне приказали считать.

— Раз, два, три… — Я чувствовала, как деревенеет язык.

Погружаясь в искусственный сон, видела перед собой не твое лицо, а его. Перекошенное от боли. Темные глаза полны слез. Когда проснулась, оно опять возникло передо мной. С тем же выражением, которое я запомнила, засыпая. Мы смотрели друг на друга без слов.

С трудом я разлепила губы и выговорила:

— Иди отсюда.

Он сразу вышел.

Моя недельная отлучка затянулась. Я звонила тебе и рассказывала, как отлично идет перевод.

— У же семь листов, — врала я, стараясь овладеть своим голосом. Ведь ты, как врач, мог заподозрить что-то неладное.

Я чувствовала себя очень плохо. Сразу после аборта у меня началось кровотечение, и врач считала что я не выживу. Однако выжила, только очень похудела, под глазами появились огромные синяки. Так я не выглядела даже во время голода в гетто. Когда я отчаянно боролась за жизнь и уже не было сил встать с постели, у меня появилось что-то вроде удовлетворения — наконец мое тело побеждено. Оно ничего мне уже не может диктовать. Слабо мелькнув, эта мысль исчезла и появилась вновь, когда я стала себя лучше чувствовать. Мне не разрешали вставать, но я должна была звонить тебе, поэтому скандалила, чтобы телефон принесли в палату. Это оказалось сложно, поскольку не было удлинителя. Но полковник все устроил. С ним в госпитале очень считались. Стоял пятьдесят четвертый год.

Домой вернулась через месяц. Выглядела я все еще плохо и боялась нашей встречи. Но у тебя были неприятности в клинике (умирал пациент), поэтому ничего не заметил. Можно сказать, что мы почти не виделись. Ты пропадал в больнице. Мне это было на руку. Только Михал внимательно наблюдал за мной.

— Что, постарела за время разлуки? — пробовала я шутить.

— Зачем ты уезжала? — спросил он.

Неожиданно я расплакалась.

Михал больше уже ни о чем не спрашивал, только смотрел. Взгляд любимых глаз. Он возвращал мне назад нашу жизнь, которая там, в госпитале, казалась потерянной навсегда.

— Я не хочу больше никогда с тобой видеться, — сказала я своему мучителю, когда он подвозил меня к повороту Нововейской. Мы оба знали, что я ни разу больше не сяду в его машину. Потом я часто задавала себе вопрос, почему же не узнала его, и пришла к выводу: для меня в гетто все они были на одно лицо. И он такой же попрошайка, который вымаливал жизнь, клянчил хлеб, просил о любви. Я не дала ему любви ни тогда, ни теперь. Не потому, что настолько злая. Просто могла быть собой только при тебе. Никто в этом не был виноват. За нас все решала судьба.