Ренни - Джессика Гаджиала

class="p1">Все, кому это было нужно, получили кусочки и фрагменты, получили Краткое содержание. Это означало, что у парней в клубе было общее представление о том, откуда я пришел и что побуждало меня иногда быть мудаком. Но они не получили неприятных подробностей.

Некоторые вещи не предназначались для того, чтобы ими делиться.

Но дело в том, что несколько часов назад на той кухне все изменилось. Почему? Я не был уверен. Но после ссоры с Миной я почувствовал угрызения совести за свою обычную глупость.

Я никогда раньше не испытывал угрызений совести из-за этого.

Я подумал, что, может быть, это знак. К чему он был, было немного не понятно, но, поразмыслив, я пришел к выводу, что, по крайней мере, это был знак копнуть глубже.

Но у Мины были проблемы с доверием, и, если я хотел от нее большего, я должен был дать ей больше от себя.

— Мои родители всегда были великолепны, — начал я, крепче обнимая ее, когда она попыталась отстраниться, чтобы освободить пространство между нами. Но это было последнее, что мне, черт возьми, было нужно. В целом я старался даже не думать о своем воспитании, не говоря уже о том, чтобы анализировать его. Но пришло время. — Настолько, что они были холодными и клиническими в своих взглядах на жизнь, в своих взаимодействиях со всеми. В каком-то смысле ученые до мозга костей.

— Умные, хм? — спросила она. — Ты упал очень, очень далеко от того дерева, да? — поддразнила она, и я знаю, что она просто пыталась поднять мне настроение.

Я был чертовски умен, и она это знала.

— Они не верили в такие вещи, как чувство вины, любовь и привязанность. Как, черт возьми, я вообще был зачат, это чертова загадка. Я наполовину верю, что это были пробирки, потому что эти двое ни за что не трахались. В любом случае, я думаю, что цель моего появления была чисто клинической.

— Они хотели проверить на тебе разные теории воспитания, — догадалась она.

— В некотором смысле, да. Проблема была в том, что они хотели испытать их всех на мне разом. Если бы они, может быть, попробовали на мне что-нибудь одно, воспитание в духе привязанности или воспитание во французском стиле и придерживались этого метода, может быть, я бы не получил такой хуйни в голове, как сейчас. Но однажды ночью, когда я был ребенком, меня заставили выплакаться и успокоиться. В следующий раз со мной нянчились. В следующий раз плакал снова. Затем, когда я стал старше, они опробовали на мне Зефирный Эксперимент (прим. перев.: Стэнфордский зефирный эксперимент — серия исследований отсроченного удовольствия, проведённая в конце 1960-х и начале 1970-х годов под руководством психолога Уолтера Мишеля, ставшего позднее профессором Стэнфордского университета) — посмотрели, был ли я ребенком, который больше стремился к мгновенному удовлетворению с небольшим вознаграждением или с самообладанием, который мог подождать более крупной приз позже.

— И какой был ты?

— Я бы все равно взял гребаный зефир сейчас вместо печенья позже, — признался я с невеселой улыбкой.

— Что дальше? — подсказала она, когда я замолчал.

Я пожал плечами. — Они протестировали негативное подкрепление против положительного. Я, по-видимому, был более восприимчив к негативу, потому что это было то, чего они придерживались. Едва ли был день, когда я не был «непослушным», «глупым», «плохим» или «нелепым». Заметь, в их словах не было злобы. Они не были запрограммированы таким образом. Они просто знали, что, когда они называли меня глупым, я работал усерднее. И когда они называли меня плохим, я убирал свой беспорядок или успокаивался. Поэтому, когда я делал что-то плохое, меня унижали, но, когда я делал что-то хорошее, разгадывал какую-то головоломку, которую они мне подбрасывали, я получал любой маленький знак одобрения, на который они были способны.

— А когда ты стал старше?

— Вот где им было в некотором смысле веселее со мной. Я не играл ни в «Монополию», ни в «Лайф» (прим. перев.: Lif — это игра в жанрах ролевые, симуляторы). Мои игры больше походили на разновидность «этот человек в красной шляпе — плохой парень, скажи мне, почему». Я был наблюдателен от природы, и они старались использовать это. Меня учили делать быстрые выводы, создавать цепочки из мелких звеньев. Если бы я не мог понять, почему порезы в виде полумесяца на его предплечьях означали, что он насильник, то в моем будущем были бы голые стены и холодные полы. Я быстро научился ничего не пропускать.

— Ты сказал, что они никогда не били тебя, — начала она, слегка переходя в режим профилировщика, который я обычно находил сексуальным, но в тот момент, когда ее увеличительное стекло было сфокусировано на мне, я только почувствовал беспокойство.

— Никаких побоев.

— Но это было не просто психологическое, верно?

— По большей части, да. Но в подростковом возрасте было время, когда я становился «дерзким». На самом деле, я просто смог понять, как это было хреново, что мне не разрешали иметь телевизор, видеоигры, музыку или игрушки.

— Тебе не разрешали иметь игрушки?

— Они решили, что я научусь лучше развлекать себя, если у меня они будут. У меня было много домашних картофельных жуков, — сказал я, покачав головой.

— Значит… ничего? Даже не было простых деревянных игрушек?

— Спички считаются? Я раньше строил гребаные города из этих штуковин.

— У тебя были друзья?

— Мы жили в глуши, и большинство детей были сбиты с толку тем, как я анализировал все, что они делали, или рассказывал им, как я узнал, что у них были хот-доги на обед из-за жирного пятна на штанах и горчицы на щеке. Как будто рыжих волос было недостаточно, я был уродом.

— Ты всегда был склонен к… э-э… переключению? Когда ты становишься мрачным и одержимым?

— Мой отец был таким, когда не мог что-то понять. Это были день и ночь, когда все шло хорошо, а не тогда, когда все было сложнее, чем, по его мнению, должно быть. Потому что, знаешь, люди не так рациональны и предсказуемы, как ему нравилось. Однажды он был долбаным медведем гризли в течение недели, когда какой-то его пациент с агорафобией не реагировал на экспозиционную терапию. Это была неделя, когда он решил излечить меня от страха перед медведями.

— Как? — спросила она настороженным тоном, вероятно, зная, что ей не понравится то, что должно было последовать.

— Приковав меня цепью к дереву, как гребаную собаку, на всю ночь, — вспомнил я, вспомнив, как мне было плохо. Буквально тошнило от страха. Меня рвало снова и снова, пока не осталось