Гарольд Карлтон - Рай, ад и мадемуазель

— Для меня это то же самое! — воскликнул юноша. — Я постоянно думаю о тебе. Почему мы не вместе каждую ночь? Почему не занимаемся любовью? Ты сказала, что научишь меня!

— Кристофер, это Париж! — расхохоталась девушка. — Здесь все флиртуют, обманывают, играют.

Британец покачал головой.

— Я не играю ни в какие игры, а говорю что думаю. Кажется, я люблю тебя.

В этот момент появился официант с напитками. Софи растерялась, не зная, что сказать. Наивное, искреннее признание Кристофера совсем выбило ее из колеи. Из всех мужчин, с которыми она когда-либо заигрывала, никто ни разу не говорил столь простых и прямолинейных слов. Она глотнула коктейля, взяла сигарету и глубоко затянулась.

— Еще рано.

— Но почему, если я это чувствую?

Девушка положила руку на колено Кристофера. Ее выразительные зеленые глаза, полные сомнений и коварства, неотрывно глядели в его честные голубые очи. Юноша был невозмутим.

— Ты знаешь, чего хочешь, — удивленно прошептала Софи.

А потом одним глотком допила коктейль, встала и потянула парня за руку.

— Пойдем, — промурлыкала еле слышно. — Пойдем ко мне!

На улице она сказала таксисту адрес и добавила:

— Мы очень торопимся!

Говорить такое парижскому таксисту опасно, особенно жарким летним вечером. Машина, визжа тормозами, стремительно неслась по улицам, будто нарисованным масляными красками, к Клебер-авеню. На заднем сиденье Кристофер скользнул руками под платье Софи, нашел груди и нежно потеребил соски. Рука девушки ритмично двигалась у него между ног. Парень застонал. Они слились в поцелуе. Водитель воодушевился, увидев «кино для взрослых». Он то поглядывал на дорогу, то с интересом смотрел в зеркало заднего вида.

Кристофер и Софи выпрыгнули из такси и через секунду оказались в душном, ободранном лифте. Всю дорогу наверх они не выпускали друг друга из объятий. Софи расстегнула ширинку и просунула внутрь руку. Они продолжали целоваться, даже когда девушка открывала дверь. Она долго не могла попасть ключом в замочную скважину. Потом влюбленные ввалились в квартиру, сорвали друг с друга одежду и упали на кровать. Кристофер снова оказался в ее спальне, снова наслаждался ее изящным телом и ненасытными губами. «Слава богу, я вечером принял душ», — подумал парень, зарываясь лицом между ее ног. Софи застонала, когда он нежно провел там языком, затем напряг его, доставляя девушке невероятное удовольствие. Француженке захотелось большего, и она притянула юношу, прогнулась и позволила войти в себя.

— Медленнее, медленнее… — шептала она.

Как и в прошлый раз, Софи скрестила ноги на его спине, позволяя проникнуть глубже. Ощущения переполнили Кристофера, и он до боли закусил губу, пытаясь обрести над собой контроль. Девушка теребила мочку уха парня и легонько дула туда, а он покрывал поцелуями ее лицо, почти не двигаясь. Софи с силой билась об него, стоная так, словно близился пик ее наслаждения… И вдруг вскрикнула. Кристофер тоже закричал. Они — редкое удовольствие — одновременно достигли вершины, разделили друг с другом силу блаженства, задыхаясь от стонов, будто испытывали невероятные муки.

— Люблю тебя, люблю, люблю… — шептал Кристофер, пока внутри его затихали сладостные отголоски.

«Такие ощущения могут и заставить влюбиться», — подумала Софи. Почти! Но ей стоит воздержаться от эмоций. Она не готова полностью довериться «британскому ангелу» ни телом, ни душой. Ладно, пускай телом — его она часто отдавала. Но не больше. Кристофер любит ее! Девушка знала: он ожидал услышать в ответ то же самое. Софи гладила любовника по голове, захватывая пряди густых белых волос. Ей нравилась свежесть его тела, и француженка вдохнула этот соблазнительный аромат юности, похожий на утреннюю росу.

Кристофер был опьянен не только вином, но и запахом кожи любимой, всегда надушенной, одурманивающей, вызывающей желание прикоснуться к ней языком. Он нежно поцеловал Софи. Самые сладкие, удивительные поцелуи après-sex![61] Они могли значить лишь одно — любовь. Пусть Софи не осмелилась произнести это вслух, Кристофер и так все понял. Трудно не заметить волшебства, окутавшего их искристым светом.

Коллекцию «Шанель» показывали в совершенно иной атмосфере, чем прошел дебют молодого англичанина. Клиенты не хотели и не ждали изменений. Они пришли отдать дань уважения стилю дома, преклонить колени перед алтарем Шанель — да, это стало почти религией. Преисполненные трепета Коко-наркоманы жаждали полугодовую дозу. Они рассматривали мельчайшие детали defilé,[62] не сомневаясь, что найдут незаметные для неопытного взгляда изменения, отличительные знаки моделей этого сезона: чуть более свободная юбка укоротится на сантиметр, слегка расширится шелковая тесьма по краю пиджака, а на манжетах, возможно, будет не четыре пуговицы, а пять.

В газетах писали: «Еще больше неизменности в „Шанель“» или «„Шанель“, как всегда, элегантна». Но волшебство моделей дома крылось в том, что они никогда не становились demodé (это пугающее французское словечко означает «вышедший из моды, старомодный»).

Дамы из высшего света Парижа, актрисы и другие богатые особы жаждали носить именно эту одежду. Заказы текли рекой. Мастерская Гая работала в полную силу.

Однажды, через два месяца после демонстрации коллекции и выполнения первого потока заказов, Моник увидела, что Софи торопится уйти на перерыв, словно у нее срочные дела. «И что здесь может быть такого подозрительного?» — подумала девушка. Интуиция подсказала выждать, а не навязываться. Падчерица directrice непредсказуемая и скрытная. Мадам Антуан намекала, что будет трудно. Может, просто нужно время, чтобы они стали подругами?

И вот в один прекрасный выходной день Софи все-таки пригласила Моник к себе на обед.

Морозным осенним утром, надев замечательный костюм из серой шерсти и новый плащ от Бёрберри, Моник прошла пешком весь путь до места, где жила Софи, — образцового района недалеко от площади Этуаль, сплошь застроенного домами девятнадцатого века.

Хозяйка красиво уложила еду на большую тарелку и поставила на круглый стол около дверей, выходящих на крохотный балкон. Ее пес лежал там и иногда прибегал за лакомыми кусочками.

— Я не видела настоящих родителей, — проговорила стажерка. — Хочется узнать, кем они были…

— Должно быть, это тяжело, — кивнула Моник. — Я обожала отца. Он умер, когда мне было двенадцать. До сих пор тоскую…

— А твоя мама?

Моник вопросительно посмотрела на новую знакомую.

— Может ли мать ревновать дочь к мужу?

Софи засмеялась.