Рут Харрис - Мужья и любовники

– Это моя вина. Я был слишком большим эгоистом, – сказал он ей как-то в порыве откровенности. Ему нужно было выговориться. – Часто я просто не замечал Бонни. Я был слишком поглощен своими делами.

– Но судя по тому, что вы говорите, – заметила Кэрлис, – Бонни в начале вашей женитьбы была слишком поглощена детьми, а потом собственной карьерой. Похоже, вину вам надо поделить пополам.

Кирк задумался.

– Может, и так, – сказал он, немного приободряясь. – Может, я и впрямь не такой уж негодяй. – И он принялся загибать пальцы, доказывая, что был, в сущности, неплохим мужем. – Ее желания всегда были для меня на первом месте. У нее все было. Я всегда был готов подставить плечо, если надо.

Кэрлис льстила откровенность Кирка. Но Мишель предостерегла, чтобы она не слишком увлекалась и обольщалась.

– Ох уж эти разведенные мужчины, – со знанием дела сказала она. – Сначала они используют тебя как бесплатного психиатра, а затем, исцелившись, женятся на ком-нибудь другом. Так что смотри в оба.

Сначала Кэрлис убеждала себя, что Кирк был просто очередным мужчиной, которому она зачем-то нужна.

Мало ли их было – начиная с отца Кирк, которому недавно исполнилось сорок, никогда не жил один. Из родительского дома в Принстоне он ушел к Бонни. Потом жил в роскошных апартаментах, предоставленных ему компанией, но ему никогда не приходилось покупать себе носки или нижнее белье, отдавать в починку туфли, а также забегать в магазин за молоком или выписывать чек. Кэрлис набивала ему холодильник едой, следила, чтобы не скапливалось грязное белье, смотрела, в порядке ли чековая книжка и кредитные карточки.

– Ты просто дура, – говорила Норма. Мишель твердила, что она за так работает психиатром; Норма – что ее используют как бесплатную домработницу и секретаршу.

– В женщин, которые покупают носки, не влюбляются, – предупреждала она.

Кэрлис согласно кивала:

– Да, я знаю, ты права. Но я нужна ему.

А это, говорила она, самый верный путь к его сердцу.

Мало что зная о Кирке Арнольде, Кэрлис судила о нем по внешнему облику. Она не знала – ибо о том он умалчивал, – что его утраты были куда тяжелее, чем ее собственные. Она не знала – ибо он и сам не догадывался, – что жизнь сделала Кирка Арнольда очень уязвимым. Кэрлис даже не могла представить себе, насколько он похож на нее. Разница была только в том, что он лучше скрывал свои шрамы, чем она свои. У него было больше опыта, и у него было больше того, что нужно было скрывать не только от других, но и от самого себя. Впрочем, она видела, что в их жизни было много общего. Кирк потерял отца, когда ему было двадцать; она потеряла мать, когда ей было пятнадцать. Кирк был единственным ребенком в семье, и она тоже.

– Я всегда хотела брата или сестру, – говорила она ему, вспоминая, как завидовала одноклассникам, у которых были братья и сестры. – Я думала иногда, что даже подраться было бы неплохо.

Кирк кивнул – понимаю, мол, тебя. На глазах у него выступили слезы, и Кэрлис подумала, что и ему тоже нелегко пришлось в жизни. Она погладила его по руке и подумала, что готова все отдать, все сделать, лишь бы ему было хорошо. За успехами и внешним блеском скрывался такой же израненный человек, как она сама.

Хотя при мыслях о нем воображение ее все больше распалялось, приобретая эротический характер, она не переставала твердить себе, что Норма и Мишель правы. Ее используют как бесплатного психиатра, как эмоциональную отдушину. Она была хороша как приходящая домработница, которой к тому же не надо платить. Она была, так сказать, временной женщиной, женщиной, которая удобна мужчине, женщиной, которую держат под боком, пока не влюбятся в кого-нибудь. Она мечтает о нем, а он думает только о себе. Тут ей ничего не светит, буквально ничего, и она только напрашивается, чтобы ей сделали больно.

Ничего не переменилось. Кирк – это тот же Уинн, только в другом обличье. Ее используют вместо лекарства, чтобы заглушить боль от развода, а она просто дура.

И хотя о любви думала Кэрлис, заговорил об этом первым Кирк. Они как-то сидели в ресторане. Он попросил счет. Было поздно, зал был наполовину пуст.

– Этим летом Бонни спросила, влюблен ли я в вас, – внезапно выпалил он. – Я ответил, что нет.

– Ну, разумеется, нет, – поспешно сказала Кэрлис. – Мы просто работаем вместе.

– Теперь уже нет, – сказал он, перебивая ее. – Думаю, Бонни была права. Мне кажется, я и впрямь люблю вас.

У Кэрлис сердце подпрыгнуло. Любовь? Он сказал – любовь? Сердце подобралось уже к самому горлу, мешая дышать, а уж соображать и говорить – тем более. Он истолковал ее молчание как нежелание поддерживать эту тему.

– Вам неприятен этот разговор? – Голос его звучал тихо, едва слышно. «Наверное, я выгляжу полным идиотом», – подумал он. Он и не поцеловал ее ни разу, а толкует о любви. Сейчас она скажет, что он просто смешон.

– Нет, – сказала она, едва удерживаясь от слез, – он мне не неприятен. – Она робко, гадая, что будет дальше, улыбнулась ему.

Он потянулся через стол и взял ее за руку. Впервые он сделал это, не таясь.

– Я рад, – сказал он просто, и мосты были сожжены.

– Я и не представлял, как сильно хочу тебя, – сказал он потом Кэрлис, прижимая ее к себе.

– И я тоже, – прошептала Кэрлис. Она так долго ждала момента, когда она прикоснется к нему, а он к ней, она обнимет его, а он ее, что кожа под его ладонью буквально ожила. Она нежно погладила его по руке, гадая, мечта это или явь. Неужели это происходит в действительности? С ней. И с ним.

– Теперь у нас всегда так будет, – сказал он, мягко поглаживая ее щеки, губы, лоб, словно запоминая пальцами, а потом губами волокна, из которых соткана ее кожа. – Правда?

– Всегда, – выдохнула Кэрлис, веря и в то же время не веря его словам. Слишком часто ее обманывали мужчины, которых она хотела любить. Она целиком погрузилась в настоящее, не желая думать о будущем. Только бы ей опять не сделали больно. Она не хотела быть Золушкой. Она не хотела, чтобы часы били двенадцать и сказка самым безжалостным образом обрывалась.

В феврале, на день святого Валентина, Кэрлис получила три дюжины редкостно красивых, романтических роз с длинными стеблями от Рональдо Майа, хозяина знаменитого цветочного магазина в Верхнем Ист-Сайде. Из «Тойшера», на Шестьдесят второй улице, доставили три фунта трюфелей в шампанском, изготовленных мастерами своего дела в Цюрихе, и плюс к тому самый большой флакон духов, который Кирку только удалось разыскать. Ожидая, пока продавщица выпишет чек, Кирк подумал, что он никогда не делал подарков в этот день. В молодости у него не было денег, а потом, когда деньги появились, они с женой слишком давно были вместе, чтобы делать столь романтические жесты.