Одри Дивон - Рецепт вранья

Наутро она разбудила меня, бросив в постель два небольших пакетика. В одном была упаковка аспирина, в другом — круассаны. Она помахала у меня перед носом газетой и громко крикнула: «Все наши проблемы решены!» Следующие десять минут я потратила на то, чтобы убедить собственную голову не трещать столь нестерпимо. Интересно, спрашивала я себя, чему это она так радуется? Она открыла газету и показала мне статью, в которой говорилось о возрождении рока в США. Я все еще не понимала, к чему она клонит, и тогда она ткнула ярко-красным ногтем в фотографию размером с почтовую марку в левом углу страницы. На ней был запечатлен певец, стоящий на сцене на коленях. Лица видно не было — его загораживали спадающие на лоб густые пряди волос. Подпись под снимком гласила: «Шумный успех солиста группы «Blood Berry» Ноама Лонг-вайла». «Пора Лапуле познакомиться с папочкой», — сказала Лола. Ее охватило горячечное желание паковать чемоданы. Ее манили дальний путь и рок на том конце света. Ей уже чудились непередаваемой красоты солнечные закаты, при одном упоминании о которых ее голос начинал сладостно вибрировать. Оставалась одна проблема: деньги. На какие шиши она собиралась лететь через всю планету, если у нас даже на гамбургер не было? Но я недооценила Лолу. Она присела на краешек кровати и погладила меня по голове. «У тебя даже с утра утомленный вид. Разве мы не заслужили небольшой отдых?» Воздух вокруг меня сгустился, его молекулы остановили свой бег и вместе со мной ждали продолжения программы. Я чуяла, что она готовит мне ловушку, и перестала дышать. Сейчас прозвучит приговор. «Завтра вечером ты пойдешь ужинать к родителям. Скажешь, что пришла мириться. И сообщишь, что покончила с глупостями и возвращаешься к учебе. Но не во Франции, а в Чикаго. Доложишь, что уже подала вступительное заявление и купила билет на самолет. На самом деле ты пришла с ними попрощаться, потому что занятия вот-вот начнутся. Конечно, сначала они будут негодовать и возмущаться, потому что такие дела с бухты-барахты не делаются. Но я уверена, что ты сумеешь их уговорить, объяснить, что нашла для себя наилучший выход. Кроме того, ты намекнешь им, что на первых порах тебе не помешала бы небольшая поддержка. Что-то вроде выходного пособия после двадцати пяти лет верной и беспорочной службы. «Да вы не волнуйтесь, я ведь всего на год уезжаю». Когда твой отец станет доставать деньги из тайника, ты убедишься, что там остается еще много — я не сомневаюсь, что ты увидишь не одну толстую пачку. Перед тем как они пойдут спать, ты нежно их поцелуешь. Дождешься, пока они не захлопнут дверь, подслушаешь, как они разбирают постель, и стащишь бабки. Все до последней бумажки. Как только ты вернешься, мы сложим чемоданы и — чао, бай-бай! Прощай, поганая страна!»

Ее слова падали в тишину, расплющиваясь о мое молчание. Я ни разу не пошевелилась. Я уже знала, что сделаю все, как она скажет. Ее рука ласково играла моими волосами, играла в нежность и сообщничество. Что толку было восставать — в глубине души я давно ждала подобной авантюры. Словно наяву мне представился отцовский сейф, вделанный в стену и прикрытый картиной — как в кино. Надежный сейф предусмотрительного буржуа, готового к любым катастрофам. К любым — кроме одной. Он не подумал, что враг может явиться в обличье его собственного порождения. Что его обворует родная дочь. Бедный папа. Цезарь, преданный своими. «Тебе необходимо это путешествие, — добавила она. — Чтобы наконец освободиться от них. Ты же не хочешь стать похожей на них, унаследовать эту квартиру и в один прекрасный день помереть в ней, не оставив следов. Я знаю, на что ты способна, тебе надо только дать шанс. И не думай, что ты совершаешь преступление. Это законная самооборона против генов, которых ты не просила. Бегство от них — вот твое спасение. И потом, мы же будем вместе». Она умолкла, потому что говорить больше было не о чем. И обсуждать нечего. Она слишком хорошо успела меня изучить и знала, что расставила нужные фрагменты на нужные места в примитивной головоломке моего разума. Я уцепилась за ее слова «законная самооборона». И весь день ждала, когда пробьет час катастрофы. Час ужина.

Я предупредила домработницу родителей, что вечером зайду к ним. Лола весело хлопотала, собирая вещи. Мне самой не хватало духу этим заниматься. «Ты говоришь по-английски? Как думаешь, словарь взять?» Она отправилась к Лейле, забирать Лапулю. На улице шел дождь. Осень вступала в свои права, а я намеревалась окончательно порушить свое будущее. Ни печали, ни волнения, ни радости я не испытывала. Чувствовала себя предельно собранной. Нервная система была настроена на безошибочное исполнение предписанного мне сценария. Вспомнились уроки Лолы по поводу качественного вранья. Я сделала небольшой надрез в собственной памяти и аккуратно поместила в нее несколько семечек-воспоминаний, относящихся к моему предполагаемому отъезду. Представила себе буклет Чикагского университета и анкету-заявление для поступления на факультет геополитических наук. Мысленно составила мотивационное письмо и дождалась, пока на него придет ответ. Я ликовала, вскрывая конверт и читая сообщение о том, что «вы приняты, мисс». Затем я зашила края ранки, молясь про себя, чтобы она успела затянуться до ужина и родители не заметили грубого шрама у меня посреди лба.

Пришла я без опоздания, и мы сразу сели за стол. Когда я увидела их рядом, с одинаково обеспокоенными лицами, меня окатило волной нежности. Я поняла, чего они боятся: что я явилась, чтобы совершить еще одно покушение на их старательно оберегаемое счастье.

Отец сказал: «Рад тебя видеть, Рафаэла. Мы уж и не надеялись, что ты у нас покажешься. Чему обязаны такой высокой честью? Тебе нужны деньги?»

Я без труда догадалась, что этот провокационный вопрос был для него единственным способом выразить свое отчаяние. Я чувствовала себя последней дрянью. Они ведь еще не знают, что я им приготовила. Я склонилась над тарелкой с супом.

— Простите за все неприятности, которые я вам причинила, — искренне сказала я. — Я была сама не своя. Мне хотелось освободиться от постороннего давления. Раз в жизни наломать дров.

Их лица расслабились. В глазах засветились любовь и родительская гордость. У меня в мозгу вспыхнула картинка: две женщины в боксерских перчатках бьются между собой. Одна защищает цвета Лолы и нашу поездку, вторая мечтает забыть обо всех этих глупостях и снова стать послушной папиной дочкой. Пока что верх одерживала вторая, которая только что провела отличный хук правой.

— Хорошо, что ты признаешь свои ошибки. Значит, ты уйдешь из этого ужасного места?

— Я уже уволилась.