Татьяна Успенская - Украли солнце

— Конечно, можно подождать десяток лет и посмотреть, чья выйдет правда?

Будимиров кивнул и, пробиваясь сквозь преграду, образовавшуюся между ним и Колотыгиным, спросил:

— Ну, допустим, правы вы, каким-то чудом вам досталась власть, что вы сделаете прежде всего?

— Дам каждому возможность выбора, свободу, детям верну детство, да мало ли что?!

— И, знаете, чего добьётесь? — спросил насмешливо Будимиров. — Разгула преступности, беспредела мафии, пьянства, озверения, всё это сопутствует так называемой демократии. Народ не умеет быть свободным, он или разнузданная толпа или, если его направляет жёсткая рука, — организованная сила.

— Мы с вами одно и то же видим настолько по-разному и настолько на разных языках говорим, что, похоже, вы правы, не сумеем друг друга понять. — Колотыгин мельком взглянул на Магдалину. — Конечно, на первых порах проявиться могут и отрицательные явления, естественные в переходный период, но главная установка — человек — очень скоро всё расставит по своим местам. Может, и десяток лет…

— За этот десяток лет, — перебил его Ярикин, — вы со своей организацией много чего разрушите из того, что создали мы!

— Неизвестно, кто и что разрушает, — тихо сказал Колотыгин. — У каждого своя роль в истории. Вы губите страну, а нам в этот трагический период, может, свыше предначертано: сохранить живой душу нашего…

— Хватит! — не выдержал Будимиров игры. — По-моему, вы перешли все границы. Это я гублю страну?!

Магдалина встала и вышла из кабинета.

Будимиров любил сложные ситуации, любил находить выход из них. А сегодня — ни тропки в лабиринте, ни просвета. И не понять, что тут, в его цитадели, происходит?

Магдалина вовсе и не бежит от него, ничего не стоит догнать, а он едва ноги переставляет. Зовёт её, просит остановиться, но слова его тихи, она не может услышать их.

Нет ни государства, ни могущественного Ярикина, способного перемолоть любое непокорство, ничего и никого на свете нет, лишь эта невесомая невиданная птица, улетающая от него. Поймал было и не удержал!

Он сам показал ей этот потайной ход. И сейчас они с Магдалиной соединены в единое целое им, проложенным за кулисами праздничной помпезности его резиденции, они вдвоём и одни в целом мире.

Почему же она улетает от него?

Будимирова охватила паника: никогда больше не увидит её! Побежал было. Чего всполошился? В конце туннеля лифт, возносящий к его жилью. Облегчённо вздохнул, вытер пот и пошёл спокойно. Никуда она от него не улетит.

Магдалина стояла в столовой у окна.

Столовая — неточно сказано. Комната для приёмов, больше графского зала. Вдоль одной стены — серванты с сервизами. Обеденный стол персон на пятьдесят. В углу, около небольшого стола, — его кресло, в котором он любит сидеть, когда сильно устаёт. Окна — намертво закрыты. С детства боится открытых окон и дверей, должен быть уверен: никто не войдёт в его жизнь неожиданно.

Подошёл к Магдалине, встал рядом.

Окно — во двор, посреди которого громадное дерево. Сверху кажется: шатёр раскинулся. На дереве — птицы.

— Почему ушла? — спросил, заранее зная, что она ответит: «Эксперимента не получилось, ничего я решать не смогу, мы должны расстаться».

— Спасибо тебе, — сказала она, впервые называя на «ты», и повернулась к нему.

В её лице произошли изменения: она резко осунулась, потеряла улыбку, наполнилась горестью, такой, какая скапливается только за целую жизнь — в старом человеке.

— За что «спасибо»?

— За твоё желание поставить меня рядом с собой. За терпение к врагу — ты слушал врага. За желание примирить, — она запнулась, — наши с тобой противоречия! За твоё терпение по отношению ко мне!

Он снова школьник перед ней. Её слова — не те, что он сказал за неё. И это её — «ты»…

— Я видела, как ты хотел понять и его, и то, что я тебе говорила. Не твоя вина, что не можешь.

— Почему не могу?

— Длинная история. Началась сразу, как ты родился. Твоя мама рассказала об издевательствах над тобой. В тебе накопилось много злобы, ты не можешь разом избавиться…

— От злобы, что ли? — перебил он по сложившейся за долгие годы привычке — перебивать собеседника.

Почему именно сегодня он вспомнил и об отце, которого не вспоминал ни разу со дня убийства?! Зачем-то отец побеспокоил его, а столько лет не беспокоил!

— На жестокости стоит твоё правление. Но и не только в ней дело. Ты, — она снова споткнулась на слове, продолжала решительно: — невежественен. Вот и уничтожаешь живое. Не вина, твоя беда. Ты не можешь править иначе. Ты и… он говорите на разных языках, и, как ни старайся, не сможешь понять его.

— Я совершенно не согласен с моделью, предлагаемой Колотыгиным. — Не заметил, как сам употребил слово «модель». — Прочно лишь государство, построенное на неукоснительном повиновении трудолюбца правителю! И, получи власть Колотыгин, он понял бы это очень быстро и запел бы по-другому!

— Есть люди, которым не нужна власть. Мне кажется, ему не нужна…

— Власть нужна всем!

— А разве в нашей с тобой степи один цветок властвует над другим?

— Не знаю, может, и властвует! — сердито сказал Будимиров. — Что же ты предлагаешь? Анархию?

— Нет, конечно. Парламент, выбранный народом, подчиняющийся не человеку, законам. — Мягко смотрит на него Магдалина. — Я зря говорю это, Адриан. Ты себя не изменишь и не изменишь устройства своего государства.

— Ты решила уйти от меня?

Она покачала головой.

— Зачем? Куда я уйду?

— Ты останешься со мной?! После того, что поняла: я — тиран и могу управлять страной только так, как управляю?!

Она кивнула.

Судорожно заметались мысли в поисках её хитрости. Не может она не хитрить. И с его жестокостью примириться не может. Не может она остаться с ним! Вглядывался в неё, пытался найти разгадку и не находил. Выгоды ей не получается. Она не требует от него править по-другому, ни о чём не просит его, не ставит никаких условий.

— Ты остаёшься со мной?! — спросил снова. — Что это значит? Ты станешь моей женой? — Спросил и ощутил нежность в своих руках — провести по её волосам, коснуться щеки.

— Пока нет. Пока не могу. И не знаю, смогу ли, — сказала она торопливо.

— А как же… Ты собиралась советовать мне… вместе управлять… — Сразу понял нелепость своего вопроса — она уже ответила. В который раз удивился её честности — «не знаю», «пока не смогу» и сказал неожиданно для себя: — А хочешь, я отпущу этого, Адриана? Возьму и отпущу. Пусть нас с ним рассудит время.

Пристально вглядывался в неё, пытаясь разгадать хитрость, а видел лишь скорбь, которая печатью стояла на её лице.