Не в счет - Регина Рауэр

рассказала, — дымом Гарин подавился.

Ухмыльнулся.

А я, пряча смущение, фыркнула независимо и гордо, объявила назидательном тоном:

— Потому что пять минут удовольствия никогда не стоят пожизненного абонемента в КВД[4].

— Пять минут? — брови он выгнул удивленно.

И обиженно.

И пять минут, проявляя редкую злопамятность и задетое мужское самолюбие, мне припоминали ещё очень долго.

Доказывали обратное.

До конца августа, до двадцать девятого, когда в Шимле, собравшись после ужина, мы в монополию в последний раз сыграли. И Нана, которого мы на свою голову в эту игру втянули, до нитки и распоследней бумажки нас всех, настроив и тут отелей, обобрал.

Не пожалел даже Ваську, которая ворчала и смеялась.

Не сказала, как я и попросила, Гарину, что в шесть утра мы с Енькой уезжаем. Улетаем на планету Земля, возвращаемся из яркой и жаркой сказки к жизни, в которой три несданных экзамена, Глеб и обиженно-брошенная Ивницкая меня ждут.

А я…

…я так и не уснула в ту ночь, разглядывая спящую на соседней подушке физиономию Савелия Игнатьевича, в чью комнату после Дели я перебралась незаметно и где-то с половиной всех вещей. И читать, пока он работает, я за эти недели привыкла.

Привыкла к шумным и гремящим в спорах-разговорах вечерам на всех.

К коротким и бессонным ночам, когда рот рукой мне закрывали и на ухо, падая сверху, приглушенно смеялись.

К прогулкам и поездкам — куда решится наобум и вздумается — на машине, которую Гарин у Нани взял, потому что водить сам он привык, а весь общественный транспорт терпеть не мог. И нервы, поговорив очередной раз по работе, он себе дорогой успокаивал.

Рассказывал что-нибудь.

Или я ему.

Я привыкла к этому всему, но то, что было в Индии, остается в Индии. И рыдать, как и сказала когда-то — вечность назад — в Дели, не стала.

Только… оглянулась, уходя.

[1] Ленинград «Кабриолет»

[2] Патала — в индуизме один из семи низших миров «подземного неба», населённых нагами и другими божествами, противостоящими богам, живущим на небесах.

[3] ИППП — инфекции, передаваемые половым путём.

[4] КВД — кожно-венерологический диспансер.

2 часа 16 минут до…

Ноябрь — зимний месяц.

Каждый ребёнок в Энске знает это, бьет, надев зимние сапоги и намотав три оборота шарфа до глаз, толстую корку льда расползшихся на полдвора луж. И первого снеговика, что больше из грязи, чем снега, самозабвенно катает.

Ноябрь — выцветший месяц.

Монохромно-серый.

Тусклый.

Отгорели уже сентябрьские алые гроздья рябины, потерялось среди застывших и нависших туч золотое солнце. Растворились в мелкой мороси разноцветные закаты, которые такими яркими и насыщенными бывают только осенью первоначальной.

И трава, ещё в октябре ограненная инеем, пожухла.

Как и листья.

В ноябре они уже слежались, склеились, став неподвижными и тяжёлыми от вод, которые, чередуя снег и дождь, с низкого и даже на вид набрякшего неба лились. И небеса эти всё казались бездонными.

Сегодня тоже…

…дождь крапает, пока мы едем.

Шелестят и ходят по стеклу дворники. Они размазывают неровные дорожки дождливых слёз, что дрожат и бегут, размывают город, в котором шесть мостов мы уже прошли, встали, как скомандовала Рада.

И тепло Гаринских рук на своём животе я чувствую до сих пор.

На шестом мосту он стоял за мной, обнимал, будто и от ещё первых капель дождя, и от всего мира с его сложностями закрывал. Шептал, задевая ухо и чуть кусая, пошлости, от которых и смеялось, и краснелось.

А Рада, нарушая свои же правила, показала нам один из снимков.

Самый удачный из всех.

Наглядный.

Тот, на котором, по её словам, всё видно и понятно.

На той фотографии мы улыбались, глядели не на камеру, а… на Гарина, несильно врезав и чуть повернувшись, я смотрела, обещала убийство с особой жестокостью и тщательное вскрытие, если он сейчас же не заткнется. Он же, поймав и не отпустив мой взгляд, насмешливо заверял, что для волнений нет причин, и с физиономией синьора Помидора я чудо как мила.

До Рады в тот момент нам дела не было.

А она вот… подловила.

— Я не понимаю этой традиции с замками, — я, принимая руку Гарина, из машины выхожу не сразу, медлю и морщусь.

Дождь, нагнав тучи, ушёл столь же быстро, перестал стучать по крыше, когда на последнем светофоре мы стояли.

И солнце, заглядывая и в чёрную бездну луж, и в глаза, выглянуло вновь.

Согрело.

— Она глупая, Сав! — я, пожалуй, капризничаю.

Выбираю куда встать.

Придерживаю платье, чтобы ни блестяще-мокрого бока машины, ни тем более земли оно не задело. И замшевые ботильоны цвета слоновой кости, что на высоченном и толстенном каблуке, я рассматриваю придирчиво.

Поднимаю голову к Гарину, который даже при такой высоте каблуков ниже меня не становится. Только глаза теперь у нас на одном уровне.

И своими он смотрит чуть снисходительно.

Щурится иронично.

— Ты не понимай, а просто делай, — умным советом Гарин делится, забавляясь, подкидывает и ловит треклятый замок свободной рукой. — Как напутствовала и благословила досточтимая Аурелия Романовна.

И замок вручила нам она же.

Вложила в руку Гарина совсем небольшой и простой, почему-то чёрный. И разобрать на нём выгравированную надпись было почти невозможно. Она читалась скорее пальцами, зналась, потому что Аурелия Романовна, взяв уже мою руку, на замок и пальцы Гарина положила, ответила, что на холодном металле написали.

Amor tussisque non celantur [1].

— Её напутствие похоже на ребус, — я вздыхаю жалобно.

Жалуюсь.

И сломать голову, думая, что хотела треклятой латынью сказать приобретенная бабушка, я уже несколько раз успела.

Позлилась, потому что… потому что намёком и на Гарина, и на Измайлова это равновероятно могло быть. Я могу молчать про любовь, но по нам с Гариным всё видно и так, мы влюблены и счастливы — не скроешь. Я могу врать словами и улыбками, но люблю всё одно Измайлова — не скроешь.

Что из этого хотела сказать она? Или какой ответ и выбор у меня самой? Какое из двух предложений, на самом деле, является верным?

Любовь к кому мне не скрыть, как и кашель?

— А по мне, оно очень понятное и простое, — Сава возражает глухо и, подобно порывам ветра, холодно, разворачивает, придерживая за руку, к себе.

И на парковой аллее, что ведёт к набережной и мосту, мы застываем.

Не смотрим на Раду и Егора, которые там уже ждут.

Я не замечаю их и чувствую Гарина, который ведет большим пальцем по моей ладони, выводит круги