Владимир Витвицкий - Охота на компрачикоса

Он почувствовал, что кто-то тормошит его, прерывая сон. Снился какой-то бред: будто он и его школьный друг, трубач, погибший в восемнадцать лет, задохнувшись в танке — он не сумел открыть неудобный в "Т-72", заклинивший люк механика, как они пьют кофе, сидя, как на высоких стульях бара, на треногах от "АГС-17", и сидят, что удивительно, удобно, и пьют кофе из чашечек, сделанных из гильз от того же "АГСа". Бред!

А другу восемнадцать. Он ушел на полгода раньше и поил его на проводах дешевым вином из пузатой бутылки. И друг улыбается на фоне серого неба, мокрого бруствера и какого-то, в холодной жиже, поля, все той же улыбкой светловолосого мальчика с трубой. Иногда он давал поносить свою трубу в гнутом футляре, и улыбался при этом той самой улыбкой, зная, что встречные насмешки над музыкантом неизбежны. Он молчит, и его длинные белые волосы шевелит неуютный полевой ветер, он дует оттуда, из-за бруствера, а Алексей, глядя и понимая, что живым он быть не может, вдыхает аромат черного напитка, чувствуя вместо него запах жженого пороха, естественного для стреляной гильзы. Улыбается пузырьками черный кофе, воняет порохом чашечка-гильза, молчит и улыбается его школьный друг, которому все время восемнадцать…

— …вставай, Алексей, проснись…

Голос Лены. Это она будит его и это от нее пахнет порохом. От ракеты, ружья и гильзы — она держала их в руках. Пора вставать и охранять спящих — разделив ночь по часам, они отдали первую вахту ей, разумно предположив, что вряд ли она уснет в первый час ночи, у входа в лагерь, на узкой тропе, сжимая обрез и слушая страшную темноту.

— От тебя пахнет порохом.

— Да?

Еще не до конца проснувшись, Алексей все же почувствовал, как внутри него родилось мужское снисхождение к женскому вопросу: "Да?", и он увидел, вернее, угадал, как она поднесла к носу ладонь.

— Ты проснулся? — тем не менее, переспросила она.

— Да, и пожалуйста, выползи из палатки, а то проснется Степаныч и объявит тебе еще один наряд вне очереди.

— Хорошо, — и она исчезла, а он в ее "хорошо" услышал улыбку, невидимую в темноте. Улыбку прекрасной вахрушки, девушки с обрезом.

— …проснись, Алексей…

Он вдруг почувствовал, что на него, спящего, кто-то внимательно смотрит из темноты, и это точно не Лена, и взгляд у этого чернее ночи. Открыв глаза, он увидел, что все еще лежит в спальном мешке, но не в палатке, а под звездным небом, и не на каменном уступе, а на широкой поляне, и над ним склонился тот самый черт-бычок из турбазовской попойки. Шевеля ушами и негромко позвякивая сделанным из пусто консервной банки колокольчиком, он рассматривает лицо человека веселой чернотой блестящих глаз, мигая своими телячьими ресницами — точь-в-точь как у Маши и ее сына Дениса, и произносит знакомым шепотом ожидаемую фразу:

— …Алексей, проснись…

Да что же это такое?! Не удивившись, что черт-бычок разговаривает голосом Лены, он точно помнит, что уже отстоял на посту. Теперь наяву открыв глаза и поддавшись движению, он поймал так бесцеремонно прервавшую его честный сон руку. Да, он действительно лежит в мешке, но в палатке, а рядом в своем мешке Лена, и она его будит, а он сопротивляется этому, поймал и держит ее руку, чувствуя, как уходит сон, а за Леной спокойно похрапывает Степаныч, и это обидно.

Она разбудила его во второй раз? Или это другая ночь? Спросонья не понять — если другая ночь, значит, разбудила в первый? Опять бред, но это становится интересным — в его руке ее дымная ладонь. Дым от костра и вдыхать его приятно, и нет запаха пороха.

— Там кто-то ходит, — тихо прошептала она, соглашаясь с защитой его руки.

Да, в самом деле, это другая ночь. Алексей глубоко вздохнул и прислушался: они лежат в спальных мешках внутри палаток, значит целых два фактора риска — заметные снаружи, невидимое изнутри, внутренняя скованность и наружная свобода действий. Тихо звякнула консервная банка, раз, другой — кто-то там, в ночной темноте, ходит и гремит консервными банками в остывшей золе костра. Так вот откуда звук колокольчика.

— Слышишь?

Алексей кивнул в темноте и отпустил ее руку — а так не хотелось. Опять звякнуло, и снова вспомнился самодельный колокольчик на шее приснившегося теленка. Да, это другая ночь, просто спросонья трудно сразу во всем разобраться. Звякнуло еще раз, и он, кажется, понял — что к чему.

— Дай конфету. Я видел, ты у Бориса целую горсть стащила.

Оказалось, что Борис сладкоежка и очень любит конфеты, набил ими чуть ли не полный рюкзак, на весь поход и предусмотрительно — на всех участников, справедливо предположив с их стороны движения халявы. И не ошибся — его слабостью и предусмотрительностью пользуются все, даже Алексей и, конечно же, Лена — по праву слабого пола она здорово облегчила его сладкую ношу.

— Что?!

— Конфету.

Разговор двух идиотов. А возня с банками не прекращается, но монотонность и осторожность подсказали, что в гости к ним пришел не человек, а зверь. На запах тушенки, и шурует теперь носом в жестянках, пугая ночной громкостью жительницу большого города, с природой знакомую лишь по лыжам или дачам. Лена достала барбариску в шуршащей обертке — то, что надо.

— Слушай, — важно шепнул Алексей и, не таясь, демонстративно громко развернул фантик. Эффект зрительного зала — шуршание целлулоида разразилось и отразилось многократным эхом грома в ночной тишине. Так показалось, а ей, наверное, захотелось заткнуть уши.

— Что ты делаешь?! — стараясь не повышать голоса, ужаснулась она.

— Говорят, что у страха глаза велики. Жаль, что сейчас так темно.

Похоже, он полностью проснулся, а зверь, или, скорее всего, зверек затих, звяканье прекратилось. Наверное, он не велик — иначе было бы слышно дыхание, или хотя бы фырканье, и тогда Алексей не был бы таким смелым. Но он и не мал — уж очень по-хозяйски ковыряется в костре.

— Лена, скажи, а зачем ты меня разбудила?

Тихо и темно. Она распознала в словах Алексея интонацию усмешки — продолжение невидимого взгляда, но ничего не ответила, а подумала, что хорошо еще, что не разбудила Степаныча. Все то он знает, этот парень, и это начинает раздражать. Или злить? Но она разбудила его — и что же происходит там, в темноте? Смешно, но она испугалась и почти прижалась к нему — слава богу, не позволил спальный мешок, смешно вдвойне — когда он взял ее за руку, она почувствовала себя школьницей на первом свидании — хотя на первом свидании себя она так не чувствовала. Всему виной его непробиваемое спокойствие, но она-то знает, что он не спокоен, и знает, что не может ошибаться. Снова звякнуло.

— Мамочка! — тихо вспомнила она запрещенное в походе слово, выдавая себя и на секунду позабыв о своей спортивности и самоуверенности. — Он вернулся.