Барбара Делински - Сабрина

— Несколько часов назад.

— Несколько часов назад? Почему же ты не приехал в больницу?

— У меня и здесь дел было предостаточно.

Она продолжала стоять в дверях, дожидаясь объяснений. Николас, однако, открыл рот только для того, чтобы снова отхлебнуть из стакана.

— Я весь день провела в больнице, Ник, — ровным голосом сказала Сабрина, чувствуя, что начинает закипать. — А твой сын все еще там находится. Неужели тебе не интересно узнать, как у него дела?

— Уверен, что у него все нормально.

— Ничего подобного! У него признали эпилепсию.

Не глядя на жену, Николас спросил:

— Когда он будет дома?

— Завтра.

— Вот и хорошо.

— Что же в этом хорошего? Неужели тебе захотелось его понянчить? Или, быть может, тебя смущает счет за медицинские услуги?

— Ты начинаешь говорить дерзости.

Сабрина с шумом втянула в себя воздух. Она была до такой степени раздражена и измучена, что довольно было и самого невинного слова, чтобы вывести ее из себя.

— Ты хоть понимаешь, через что мне пришлось пройти?

— Тебе? Мне-то казалось, что приступ был у нашего сына…

— Да знаешь ли ты, что значит войти ночью в спальню видеть свое дитя, которое содрогается от судорог? Или сидеть ночь напролет у детской кроватки, вслушиваясь в хриплое дыхание сына? Или часами стоять у двери кабинета в ожидании того, что скажет тебе врач? Нет, ты этого знаешь. Если бы знал, то позволил бы мне и дерзить, и ругаться, подобно пьяному матросу, — да и вообще творить все, что мне только взбредет на ум!

Николае с неодобрением на нее посмотрел, после чего снова уткнулся взглядом в свой стакан.

— По-моему, ты впадаешь в мелодраматизм и патетику.

— Пусть! Я имею на это право. Где ты был, Ник? Я в течение суток пыталась до тебя дозвониться, но твой телефон молчал. Я звонила и в отель, и в офис, и твоему секретарю, и даже вице-президенту, но тебя не могли отыскать. Я чувствовала себя как последняя дура. Так где же ты все-таки был?

Николас взболтал виски, и ледяные кубики на дне стакана тихонько зазвенели.

— Мои клиенты неожиданно пригласили меня в гости, — сказал он, глядя в плескавшуюся на дне стакана янтарную жидкость.

— На двадцать четыре часа? И ты, значит, на это время забыл обо всех и вся и отключился от этого мира? А тебе не пришло в голову мне позвонить? Ведь у тебя больной сын. Вдруг с ним случилось что-нибудь серьезное?

— С Ники все нормально.

— Ладно, оставим на время Ники. Подумай о своем отце. Ему семьдесят девять, у него больное сердце и никого, кроме тебя, нет. Вдруг у него случился бы приступ? Или что-нибудь случилось со мной? Что было бы, если бы меня вдруг сбила машина?

Николас некоторое время раздумывал, стоит ли ему отвечать на все эти вопросы, потом сказал:

— Если бы в твоих посланиях было что-то чрезвычайное, я бы тебе перезвонил.

Сабрины перехватило дыхание.

— Значит, приступ у твоего сына событие недостаточно серьезное? — Она потерла пальцами виски, перевела дух и очень тихо, скорее для себя, а не для Николаса, сказала:

— Не верю я тебе, вот что. Ты не звонил мне намеренно — потому что не хотел звонить.

— Ну… я знал, что ты справишься. Ты ведь привыкла иметь дело с врачами.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Хочу сказать, что тебе нравится все, что связано с врачами и медициной. Только и делаешь, что носишься от одного специалиста к другому. Ты таскаешь Ники по врачам, пользуясь для этого милейшим предлогом.

— Я таскаю его по врачам, поскольку, кроме меня, это некому сделать. Ведь тебя никогда нет дома!

Николас поставил стакан на кофейный столик и посмотрел на жену.

— Да, я редко бываю дома. Потому что эти стены действуют на меня угнетающе. Если молчит Ники, то стонешь ты — и наоборот. Я от всего этого устал, Сабрина. Как говорится, изрядно всего этого хлебнул, но больше не хочу.

— Слова Николаса больно ранили ее. Но еще больше уязвляли его вид, его взгляд и тон, сама манера себя вести.

— Извини, что ты сказал? — спросила она прерывающимся от волнения голосом.

— Ты все слышала. — Николас спустил ноги со стола на пол. — Короче говоря, я собираюсь от тебя съехать. Я вернулся сегодня домой довольно рано и сразу стал паковать чемоданы.

Сердце у Сабрины колотилось как сумасшедшее. Опасась, что ей станет дурно, она торопливо прошла в комнаату и опустилась в кресло.

Николас следил за каждым ее движением. В отлиличие от Джей Би, чей взгляд, хотя и равнодушный, опасности не сулил, взгляд Николаса прожигал ёе насквозь.

— Все кончено, Сабрина. Наш брак приказал долго жить. Ты сама часто на это намекала, просто у тебя никогда не хватало смелости сказать об этом в открытукую. Повторяю еще раз — я, Сабрина, от тебя ухожу.

— Вот так просто?

— Вот гак просто.

Сабриніа была в шоке. Конечно, она думала о разводе. В глубине души она не сомневалась, что их с Николасом брак этим и закончится. Но не ожидала, что это произизойдет вот так. Более того, она всегда думала, что это она уйдет от Николаса, а не наоборот.

— Вот уж не думала, что жизнь со мной кажетсяся тебе такой ужасной.

— Она не всегда была ужасной. У нас были и хорошие времена. Но они закончились, когда Ники сделался твоим идолом. Ты стала слишком с ним носиться, а он, чувствуя твою чрезмерную заботу, разбаловался и стал капризничать. А я не в состоянии жить, постоянно слыша нытятье.

— Ты сейчас говоришь обо мне или о Ники?

— И о тебе, и о Ники.

— Многих неприятных вещей можно было избежать, если бы ты мне помогал…

— Помотал? Но как? Я не могу вместо работы сидеть дома и менять ребенку подгузники. А если бы даже и и мог, то не стал бы этого делать, поскольку не имею такого желания. Если бы у тебя хоть что-нибудь было в голове, то после рождения Ники ты бы вернулась к работе. Тогда бы тебе не пришлось сидеть с ним рядом, анализируя малейшее его движение или каждый издаваемый им звук. Ты бы не считала доктора Спока мессией и началом всех начал, и не сравнивала постоянно Ники с другими детьми.

— Погоди, Николас, — сказала Сабрина дрожащимім голосом. — Если мне не изменяет память, мы договорились, что на протяжении полугода я буду заниматься исключительно Ники. Помнится, ты желал этого не менее страстно, чем я. При всем том я ни о чем дурном тогда не помышляла и вовсе не тряслась над ним, как ты пытаешься сейчас это показать. Беспокоиться о нем я начала через три месяца после родов, когда окончательно выяснилось, что с ним что-то нетак. Скажи мне, только честно, можно ли сейчас назвать Ники нормальным?

— Нет, — коротко ответил Николас.

— Ну вот! Ты сам только что признал, что проблема существует!