Кейт Норвей - Уловки любви

— Обязательно, — пообещала приятельница и закрыла дверь.

Я осталась дома, закончила читать «Секретное оружие» и начала биографию леди Рендолф Черчилль. Фотография герцога Кински напомнила мне мистера Кершоу. Должно быть, это чудесно, подумала я, когда в твоей жизни столько любимых. Особенно в викторианскую эпоху. Сегодня, в 1970-м, мы уже не можем жить такой яркой жизнью или только я не могу?

Может быть, что-то не так со мной? Возможно, я испытываю тот самый «дефицит эмоций», по выражению Деза? Или я недостаточно взрослая для длительных отношений?

Я долго размышляла в одиночестве. Потом полежала в ванне, оделась и направилась в кофейню на другой стороне шоссе. Единственным посетителем из «Мей» кроме меня был какой-то санитар из хирургии. Он шумно и во всех подробностях поведал мне, что именно сестра Крейг сказала Мей Вильямс об аресте, а потом ушел на свидание с подружкой. Я заказала еще кофе и уселась читать о Дженни Черчилль, но никто из знакомых так и не пришел. Я пересекала сад, срезая путь по лужайке к общежитию, когда вдруг услышала знакомый голос. Это был голос Мартина.

Я остановилась и, затаив дыхание, прислушалась. Разговаривают двое, поняла я, и их голоса доносятся от каменной скамейки в живой беседке, мимо которой я как раз собираюсь пройти. Сидящие там не могли меня заметить сквозь кусты, к тому же небо над головой цвета густого индиго было беззвездным. Я очень тихо подошла поближе и узнала обладательницу второго голоса. Это была Ди.

— Нет, Мартин, дорогой, ты должен сам ей все рассказать.

Это было просто великолепно.

Когда Ди поднялась на третий этаж, дверь моей комнаты была приоткрыта. Мне удалось спокойно спросить:

— Хорошо провела вечер?

Я дала ей шанс. Но она ответила:

— Да, спасибо. А ты?

— Очень мирно, — соврала я. — Я читала о Дженни Черчилль и всех ее любовниках. Она была той еще штучкой.

— Ей повезло, — отозвалась подруга.

— Кстати, она похожа на тебя. Ты должна обязательно прочесть о ней, когда я закончу. Впрочем, не думаю, что тебе для очередного приключения нужен какой-то толчок.

— И что твои слова должны означать? — Ди остановилась и посмотрела мне прямо в глаза. — Ну?

— Ничего, — равнодушно произнесла я. — Ровным счетом ничего. Забудь о них.

Я вернулась в комнату, захлопнула дверь и с минуту прислушивалась к удаляющимся шагам подруги. По моему лицу текли слезы, и я злилась за это на саму себя.

Глава 6

Только в четверг утром я почувствовала, что значит быть членом терапевтического сообщества, в противоположность обслуживанию больных людей в обычных палатах. Поджидая остальных пациентов группы В около девяти часов утра, мы с Тони разговорились в библиотеке. Он рассказывал мне о лошадях, потому что им с Робертом разрешили в тот день на местной конюшне совершить часовую прогулку верхом.

— Ты ездишь верхом? — спросил парень. — Они могли бы согласиться на твою поездку вместе с нами.

— Я в этом сомневаюсь, — откликнулась я. — Служба здравоохранения не станет платить за подобные развлечения медсестер. К тому же у меня почти нет опыта, и я бы чувствовала себя увереннее, путешествуя на пони или осле. А вот моя подружка здорово катается (а Ди все еще моя подружка?), она просто помешана на лошадях. Интересно, в конюшнях Майора есть приличные лошади? Или одни раздолбанные старые клячи?

— Нет, они великолепны, — вдохновенно говорил собеседник. — Мне очень нравится одна пегая, но там еще есть несколько потрясающих гнедых, пара чалых, а еще чертова огромная серая лошадь, слишком крупная для всех, кроме самого Майора. Еще жеребец и…

— Чалые? — перебила я. — Клубничные чалые?

— Нет, голубые. А что?

— А как бы ты описал клубничных чалых? — заинтересовалась я. — Они все в круглых пятнах, как детский конь-качалка?

Он рассмеялся:

— На самом деле нет. Скорее это тот цвет, который ты назвала бы пестрым, описывая собаку. Перемешанные светлые и темные волоски. Рыжие и белые у клубничных, черные и белые у голубых. А что?

— Спасибо тебе огромное, — сказала я ему. — Ты здорово поднял мне настроение.

Он последовал за мной к окну, рассматривая лужайки между главными блоками больницы:

— Как мне это удалось?

— Ты не поймешь. — Я смотрела на окна восьмой палаты, где сейчас работала Ди, с откровенным чувством самодовольства.

— Но ведь мы здесь именно для этого. Понимание — это и есть цель всей проклятой групповой терапии. Нам нужно научиться общаться друг с другом… — взволнованно говорил Тони. — Научиться понимать другого человека и, следовательно, разбираться в собственных чувствах. Разве это не так? Поэтому продолжай и объясни… Хотя нет, дай мне самому угадать. Ты узнала, что кто-то другой был не прав?

— Вот именно, — кивнула я. — Некто, который обычно всегда прав.

— Ага… Так что теперь ты страстно желаешь поверить, что он или она может ошибиться и в каком-то другом случае?

Парень был очень проницателен или прошел хорошую тренировку в группе.

— Наверное, ты прав.

— Но почему?

Когда я промолчала, он продолжил:

— Ну хорошо. Тогда скажу я… Она рассказала тебе неприятную правду о тебе самой или, возможно, только подумала, а ты об этом догадалась. В конце концов, ведь обижает только правда. Но ты хочешь обмануть себя, поэтому и радуешься, поймав ее на ошибке. Поскольку теперь тебе будет легче убедить саму себя в ее некомпетентности. Так?

— Ну и что? — отозвалась я. — Если бы мы никогда не вели себя как страусы, мы не смогли бы справиться с трудностями.

За нашими спинами послышалось шуршание, и Тони заглянул назад через мое плечо:

— Скажи ей, Додо.

— Я не все слышала, — ответила девушка. Она поднялась на цыпочки, чтобы сесть на подоконник. — Только о вашем желании себя убедить в том, что окружающий мир таков, каким вы хотите его видеть. А не такой, каким он на самом деле является… Что ж, попробуйте, только этот путь кончается тупиком. Я это точно знаю, мне понадобилось два года, чтобы осмелиться взглянуть в лицо реальности. Благодаря ребятам из группы В и здешним врачам я смогла это сделать. Через несколько недель я вернусь в большой и неоднозначный мир. — Она улыбнулась. — Ой, я все вам о себе расскажу, когда будет потише.

— Мне бы этого очень хотелось, — ответила я ей. Было уже девять часов. — А прямо сейчас мне нужно собрать остальных.

Я развернулась и застыла как вкопанная. Они были там, все девять. Даже Роберт. Я была одновременно и раздражена, и удивлена, глядя на это молчаливое собрание.