Людмила Макарова - Другое утро

– Понятно, – наконец-то искренне посочувствовала Ленка. – Знаю я эту публику. Они быстренько к полному обслуживанию привыкают и верят, что неотразимы, что каждая должна визжать от восторга, стоит ему только по заднице хлопнуть, а уж если юбку задрал и соизволил на тебя залезть… Тут уж просто счастье привалило! А сам небось и с женой-то справиться не в состоянии.

– Ну, Лен… – поморщилась Ира. Поморщилась потому, что ей не нравилось, что Ленка так говорила об Аксенове. И еще потому, что Ленка, само собой, была права. Мало ли что ночью покажется! Когда кажется, креститься надо. Нафантазировала себе черт-те что. Чай, не девочка, давно пора понять – днем виднее, как все есть на самом деле. А на самом деле он женат. Это раз. И ночные залетные гостьи для него, судя по реакции прислуги, в порядке вещей. Это два. Так что ни о какой пустыне говорить не приходится. Воды сколько хочешь – водопады, бассейны, моря и реки! Вот он и привык разбрасываться стаканами. А ей нужно всего-навсего намотать на ус очередной урок и больше не покупаться на чьи бы то ни было беспомощные взгляды.

– Да не переживай ты так, никуда он не денется.

– Кто? – опять некстати уточнила Ира.

– Как кто? – удивилась Ленка. – Максим, кто ж еще? Прибежит как миленький. Соскучится и прибежит.

Вот увидишь, сегодня же и примчится.

Ленка еще не договорила эту фразу, а Ира уже видела, что дверь ее кабинета открылась и на пороге стоит Аксенов. Собственной персоной.

Хоть бы Ленка перестала наконец повторять свои бесконечные «примчится», «прибежит как миленький», ведь Аксенов может подумать, что это о нем! Но Ленка как специально все продолжала и продолжала свою успокоительную речь, и тогда Ире пришлось сказать:

– Знакомьтесь.

Ленка вздрогнула, обернулась, но своего удивления не высказала ничем.

– Аксенов, – произнес он.

– Елена Васильевна, – важно, даже царственно представилась Ленка.

– Ириш, мне некогда, опаздываю на самолет. Проводи до аэропорта, – сказал он, глядя куда-то мимо Иры. Она хотела возмутиться таким самоуправством, но в его глазах на секунду, только на одну секунду мелькнуло все то же выражение беспомощности. И она попросила:

– Лен, вот ключи, закрой офис, ладно? Только свет не забудь проверить и компьютеры. А то я не успеваю.

Глава 8

– А… Шарлотта Корде! Добрый вечер, Ирина Сергеевна, – засмеялся Петрович, открывая перед ней заднюю дверцу.

Иру неприятно удивило, что он хорошо помнит тот давнишний разговор и знает ее имя. Аксенов – ладно, но этому веселому отставному гэбэшнику какое до нее дело?

А то, что Петрович – гэбэшник, видно невооруженным взглядом. У них в редакции на излете советских времен крутился один такой «прикрепленный шеф», ходил и разговоры по душам заводил. И лицо у него всегда было такое доброжелательное-доброжелательное, и манера общаться такая дружески-фамильярная, словно он с тобой родился в одном роддоме и вырос в одном дворе. Правда, особых инцидентов, связанных с органами, Ира в редакции не запомнила, но все равно неприятно, что у кого-то такая работа – в душу влезать и выводы из этого делать.

Фу, гадость какая.

– Здравствуйте, – вежливо и холодно поздоровалась Ира с Петровичем и водителем, у которого видела только спину да глаза в зеркальце напротив. Аксенов сел рядом с ней, пожалуй, слишком рядом с ней, если учитывать, что на просторном заднем сиденье можно уместить еще пару-тройку таких, как они. Когда Петрович захлопнул за Аксеновым дверцу, сам устроился на переднем сиденье и машина тронулась с места, Ира испугалась.

Испугалась, что вот так, слепой овцой, пошла за ним и что теперь он может протянуть руку и обнять ее прямо здесь, в замкнутом пространстве салона, на глазах у двух совершенно посторонних для нее мужчин, которые будут думать о ней черт-те что. Этого ей ни за что не вытерпеть, и она станет потихоньку, чтобы не услышали водитель и Петрович, выворачиваться из-под его рук и шептать «не надо», но они все равно услышат, все поймут. И ее глупое детское манерничанье еще больше развеселит этого развеселого Петровича и даст водителю повод лишний раз поскалить зубы.

Нужно было придумать что-либо правдоподобное, ну там, что мама сегодня приедет и будет под дверью сидеть, и выскочить из машины у ближайшего метро. Тогда никто не будет зубоскалить, напротив, и Петрович, и водитель все поймут и молча посочувствуют шефу, бывает, дескать, срывается рыбешка с крючка, от мужских проблем никто не застрахован. Даже Аксенов. Это ее и остановило. Она почему-то не могла допустить, чтобы этому, по сути дела, постороннему ей человеку, если не считать единственной бездарной ночи, сочувствовали его же подчиненные. Так она и просидела всю дорогу, умудрившись на мягком сиденье вытянуться в струнку.

Аксенов тоже не шелохнулся. И не сказал ей ни слова. Только пару раз попытался разрядить обстановку, спрашивал у Петровича о всякой ерунде – природе да погоде.

Но Петрович вопреки Ириным опасениям зубоскалить был не настроен, отвечал односложно, не поворачивая головы.

Видимо, думал о чем-то своем. Так и проехали сорок минут до аэропорта в напряженном молчании, вглядываясь в скучный пейзаж за окном.

– Сергей, выйдем на минутку, дело есть, – строго сказал Петрович водителю, и парень нехотя полез под дождь. Они остались в машине вдвоем, и хотя Ира прекрасно понимала, что стекла затенены и снаружи их не видно, от ощущения, что их рассматривают как под микроскопом, отделаться не могла. Она-то прекрасно видела, как водитель ежится под холодным ночным дождиком и не отводит от машины взгляд. Аксенов по-прежнему молчал и не шевелился. В темноте салона она уловила знакомое еще по тому давнему разговору в сибирской гостинице характерное выражение его лица, с затвердевшими скулами и поджатыми губами.

– Александр Николаевич, вы, наверное, хотели мне что-нибудь сказать, раз потащили в такую даль, так говорите, а то времени мало, ваш вылет в двадцать три ноль пять.

Аксенов по-прежнему молчал и смотрел мимо нее, Ира не на шутку разозлилась. Поглядите, пожалуйста, какая важная и ценная личность! За два дня он не нашел пяти минут, чтобы позвонить, и разговаривать с ней он может только под бдительным оком охранника, ни на секунду не задумываясь, каково это ей. И Иру понесло:

– А… Я, кажется, догадываюсь. Вы хотели сказать, что всегда мечтали о такой, как я, даже во сне видели, но встретили только сейчас и мой образ всецело завладел вашими мыслями и чувствами. Еще вы хотели сказать, что та ночь, когда мы беседовали при луне, запомнилась вам на всю жизнь, а ту ночь, когда мы провалились в яму, вы будете помнить и на том свете. Вы хотели сказать, что я – единственная и неповторимая и до сего момента вы не знали, что такое любовь. Да, чуть не забыла. Еще вы хотели сказать, что с женой у вас уже давно нет ничего общего и вы забыли, когда последний раз ночевали вместе. Не тушуйтесь, Александр Николаевич, это же самая старая песня о главном, не вы первый ее поете, не вы последний.