Галина Лифшиц - Блудная дочь

– Она что – врач? – прикинулась шнурком Полина.

– Реальный и невероятный врач. Таких вытаскивает… Знаешь, кто к ней ездит?

– Кто?

– Нет, не скажу. Ну ее на фиг. Не буду всуе поминать.

– Молодая, красивая? – настаивала упорная Поля.

– Все. Не пытай. Не молодая. Но все вокруг нее жужжат. Мечтают приземлиться на волшебный цветок.

Все точно. Агата. Пчеломатка. Самое подходящее для нее слово. Пчел много, а пчеломатка одна. И все к ней с поклонами и дарами. И как иначе? Вот – столько прошло лет, а она по-прежнему процветает. Как же это Митя от нее улетел? Неужели не прилетит? Ему же это было просто необходимо. Как он стонал тогда самозабвенно: «Ага-та, Ага-та!!!»

Да что Митя! Он мужчина. У него свой интерес. Непонятный, конечно, но явный. Но вот она сама, Полина. И она тянулась мечтами к той, которая легко и без усилий забрала у нее ее любимого. И даже ребенка не пощадила. Хотя… Не Агаты тут вина. Нет.

Полина временами мечтала вот так запросто, как и была когда-то приглашена, зайти, выпить чайку, прилечь на розовую кровать, успокоиться в соседстве Агаты. Посоветоваться с ней насчет зачатия. Агата бы приняла. Хотя… Кто знает? Тогда приняла из-за Диши. А сейчас? И – с каким гостинцем к ней отправляться? Понятно, что без гостинца нельзя. Это тогда ей подвезло. Митя был с сантиметрами…

И все же… Боязно было оказаться у Агаты. А вдруг судьба ее развернется в не пойми какую сторону? Как тогда… Нет-нет.

Полина приказала себе забыть. И навсегда забыла.

Подступили другие страхи и страдания: Вера подрастала.

Верочка

1. Наследница

Вера все унаследовала от отца. Мать ее даже иногда жалела: ну никакой загадки, одна наивность и простота. Хотя – хороша. Высокая, глазищи, как озера, розовощекая, чернобровая. Картинка для рекламы детского питания. К тому же она была по-отцовски покладистой и безропотной.

Не было с ней никаких хлопот. Училась легко. Музыке Полина ее учить и не пыталась: незачем жизнь сызмала портить. Пусть растет спокойно, вырастет – видно будет. Главное, чтоб с пути не сбилась. И чтоб помнила: она из приличной семьи.

Это Полина внушала дочери с первых лет.

– Не кричи, ты из приличной семьи.

– Не возражай, ты из приличной семьи.

– Мой руки перед едой, ты из приличной семьи.

Сначала муж даже подтрунивал, дразнил:

– Поль, ты еще скажи: «Не какай, ты из приличной семьи».

И – было – Полина даже улыбалась его шуткам.

Вообще-то мать помнила про опасный возраст и готовилась к каким-то непредвиденным всплескам. Но она назначила время тревоги за дочь слишком поздно. Вот семнадцать лет исполнится, тогда и пора тревожиться. Это она исходя из своего возраста любви решила. Даже немножко уменьшила время, начиная с которого необходимо было усиливать бдительность. Но многого она не учла. Все-таки судьбы у них разные. И организмы тоже. Уже в тринадцать Вера выглядела совершенно оформившейся восемнадцатилетней девицей. Хотя – дура дурой. Но внешне все при ней: и румянец, и коса, и грудь, и попень.

Конечно, водила ее Полина на исповедь неукоснительно. И молиться заставляла по утрам и вечерам.

Вера все делала по указке матери. Одно только почему-то не стала: отказалась вести дневник. Мать ее подначивала, чтоб вела подробный дневник. Мол, вырастет, будет что вспомнить. А так, если не записывать, все забудет. И – типа – все литературные герои вели дневники. Или хотя бы писали письма. Это, кстати, очень развивает. Учит складно излагать мысли.

Но обычно послушная Вера отнекивалась:

– Ну, мам, о чем писать-то? И потом: времени ведь нет. То уроки, то другие занятия.

Это, с одной стороны, была правда. Уроков было много. Плюс еще репетитор по английскому. Плюс эти Анины лошадки, в которых Вера была влюблена как маньячка. Все бегала их чистить, скрести, разговаривала с ними, целовала их морды. Умилительная картинка, кстати. У Поли в офисе стояла фотография: Верочка с лошадкой. Прижалась, как приклеенная. А лошадь косит добродушным глазом, мол, ты меня любишь, и я тебя люблю. Никто мимо этой фотки не проходил. Всех она позитивом заряжала.

Где-то в четырнадцать стала Вера пропадать за компьютером. Как мать ни зайдет на ее половину (в Верочкином распоряжении было три комнаты теперь: спальная, кабинет для занятий и гостевая-игровая для гостей-сверстников), так вот: как мать ни зайдет, Вера сидит за компом и что-то строчит-тюкает.

– Вер, ты чем занимаешься?

– Реферат пишу, – дежурно отвечала дочь.

Но это возможно такое, чтоб каждый день надо было создавать рефераты ребенку-восьмиклассснику?

Может, переписывается с кем-то? Такая догадка как-то озарила смущенную душу Полины. Как узнать? Напрямую спрашивать нельзя ни в коем случае. Ни за что! Затаится напрочь. Как же это она прошляпила? Не узнала даже дочкин е-мейл! Вот курица! Но – нет таких крепостей, которые не брали бы те, кому это приспичит.

Полина пустилась на хитрость. Позвонила как-то с работы:

– Вер, заведи себе, пожалуйста, электронный адрес. Мне тут такое смешное скинули, я б тебе переслала.

– Мам, а у меня давно есть, – безмятежно откликнулась Верочка.

– Ну вот, – мягко пожурила Поля неразумную дочь. – И молчишь.

– А что говорить-то? У кого нет е-мейла? У всех есть. А нам зачем переписываться? И так видим друг друга каждый день.

– Ну да, – согласилась мать. – В принципе, конечно. Но – мало ли что.

Верка продиктовала матери адрес как ни в чем не бывало.

Несколько дней Поля ходила успокоенная по ее поводу. Были другие заботы.

В критическом состоянии было супружество Полины. Уже не помогали увещевания батюшки. Уже не останавливала мысль о дочери, которая становилась свидетельницей жутковатых скандальных сцен и всегда явно жалела отца. Он последний год домой приходил в полночь за полночь. Работал все, дела его держали вдали от дома. И попыток к оплодотворению жены больше не предпринимал, как та ни приказывала, ни угрожала именем самого Господа Бога, что положено людям плодиться и размножаться. Просто ложился спать в своем кабинете, отведенном ему женой при въезде на новую, в очередной раз увеличенную жилплощадь. Ложился на диван, поворачивался к стене, закрывал глаза. А Поля в это время орала. Нет чтоб ему сказать:

– Пошла вон! Убирайся вон из моей жизни, если не нравится со мной.

Наверняка на нее бы это подействовало отрезвляюще. Но мужу такой расклад и в голову не приходил. Он старался терпеть, потому что видел, как мается и страдает дочь. Знал, что нужен ей. Не мог ее оставить с матерью, предчувствуя, что тогда все свое раздражение Полина станет вымещать на дочери. С нее станется.