Татьяна Дубровина - Высший пилотаж

— Помешал, — проскрипел биолог, весь сжавшись. Словно боялся, что его вновь будут бить или применят к нему «простейший» борцовский прием — зажим. Тем более что визитер выглядел совершенно выздоровевшим.

— Я ведь правильно запомнил — вас зовут Антон?

— Угу. А вы — тезка Иоанна Грозного.

— Верно. Только не Васильевич, а Алексеевич.

— Ну и зачем пожаловал, Алексеевич?

— Визит вежливости. Я ведь обязан жизнью вашей соседке. И вам.

— Мне? Возможно. Зато я обязан вам целой неделей больничного листа.

— Да ну! — Иоанн сделал вид, что не понимает, о чем речь. — Простудились, когда под дождем бежали через огороды?

— Слушай, Алексеевич. Тебе что надо от меня? Шел бы восвояси. Не вызываешь ты у меня светлых дружеских чувств, честное слово.

Соколов усмехнулся:

— Верю. Ты у меня в общем-то тоже.

— И помощи я тебе на самом деле никакой не оказал. Так, поглядел — и все.

— Может, сейчас окажешь?

Оба были рады, что не приходится рассыпаться друг перед другом в лживых любезностях. Даже Белецкому, а Иоанну тем более, разговаривать напрямик было сподручнее. Взаимная неприязнь слишком бросалась в глаза. Так зачем же пытаться скрыть ее? Все равно бесполезно.

— Ну так чем тебе помочь?

— Мне нужен адрес Марии Колосовой.

— А! — Белецкий захихикал. — И ты попался на удочку этой стервочки? Солидарен и сочувствую.

— Но-но!

— А ты не больно петушись! Я-то знаком с ней давно. Она из кого хочешь душу вынет, ноги об нее вытрет, а потом за ненадобностью в унитазик и спустит.

— Не всякая душа пройдет в канализацию.

— Как поэтично! Но, по-моему, в растоптанном виде — каждая.

— Так где она живет?

— В Москве, естественно.

— Адрес?

— Откуда мне знать? Не интересовался, не интересуюсь и не буду интересоваться. С меня хватает и дачного общения.

— Не врешь?

— Еще чего! Я бы, Алексеич, с огромным удовольствием отправил тебя в когти этой змеюке на растерзание.

— У змей когтей не бывает.

— У этой есть. Она ими цепляет у человека нерв за нервом и вытаскивает наружу. А потом вьет из них веревки. И держит мужика на привязи.

— Тебя, что ли?

«Что-то я не заметил, что Мария так уж мечтает его удержать возле себя. Скорее, это он жаждет посадить ее на поводок. Кощей…» — думал Иоанн.

— Если б только меня! — пожал Антон костлявыми плечами. — А то ведь и тебя тоже. Уверен, в Москве у нее есть еще кандидатуры на отлов.

— Это можно проверить. Только где ее найти?

— Говорю же — понятия не имею. Знаю только: она библиотекарь. Простой, скромный, обыкновенный библиотекарь. Книжный червь… то есть червиха… не соображу, как образовать женский род. Змея, короче: строит из себя такую кисейную барышню, такую тургеневскую девушку, что скулы сводит. А сама…

Иоанн не стал дослушивать, что именно «сама». Резко перевел разговор на другое:

— Слушай, Антон, у тебя лопата есть?

Тот испугался:

— Зачем?

Лопата у него была, притом хорошо заточенная. Но почему-то на миг представилось ему, как блестящее лезвие взмывает, занесенное прямо над его головой, и…

— Зачем, зачем? — миролюбиво передразнил Иоанн. — Клад искать. Надо, короче. Так есть?

— Ну есть.

— Одолжи. Скоро верну. Ты все равно пока в гамаке оттягиваешься.

— Ладно. Не сломай смотри.

— Спасибо.

— За спасибо не работаем, — буркнул Антон.

Соколов пристально поглядел на него, кивнул.

Достал пачку долларовых бумажек, протянул Белецкому несколько штук.

— Одурел? — отшатнулся биолог.

— Бери. За прокат лопаты и в особенности за ценную информацию.

Тот секунду поколебался и — взял.

…Субботнюю поездку на дачу пришлось отменить: у Натальи Петровны поднялась температура. Она лежала, укрытая всеми одеялами и шалью в придачу, и нехотя пила горячий чай с прошлогодним малиновым вареньем.

Пуська то и дело пристраивалась у нее на груди: умная кошка всегда знала, у кого и где болит.

Наталью Петровну глодал такой отчаянный страх за завтрашний день, что она вынуждена была спрятаться от него в болезнь. Когда тебе физически плохо, то можно об остальном не думать. У тебя есть оправдание…

Наконец она, наглотавшись антибиотиков и снотворных, забылась.

Маша на цыпочках прошла к телефону, плотно прикрыв дверь в мамину комнату. Порывшись в записной книжечке Натальи Петровны, обнаружила лаконичные инициалы: И. И.

— Иван Иваныч? Вас беспокоит дочь Натальи Петровны Колосовой, вашего главного бухгалтера.

— Бывшего, — коротко ответили ей. — Еще вопросы есть?

Вопросов-то было много, но все они относились к иной сфере, нравственной: о совести, о благодарности за многолетнюю преданность, о милосердии. А грубый тон директора стройуправления указывал на то, что сии эфемерные понятия не по его части.

— Вопросов нет, — сказала она. — Есть пожелание.

— По существу, пожалуйста, и поскорее: мне некогда.

— По существу и коротко: чтоб ты сдох.

И она первая повесила трубку, не дожидаясь ответной реакции.

Поистине с ней в последние дни творится нечто необычное. То шикует, швыряя деньги на ветер, то хамит человеку, которого ни разу в жизни не видела. То, наоборот, бредит другим человеком, которого видела единственный раз в жизни.

И это — Маша, привыкшая к дисциплине, порядку и сдержанности!

Однако вдруг выясняется: купить обновку — чудесно; ругнувшись — испытываешь заметное облегчение… Только вот думать о том загорелом черноглазом мужчине — мучительно.

Пропади он пропадом, этот Иван… Господи, который? Иван Иваныч или другой? Как-то не задумывалась, что у столь разных людей может быть одинаковое имя…

Имеет ли вообще значение, как назвали человека при рождении? Маша слышала, что имя влияет на характер и судьбу. Аргументы в тот момент показались девушке убедительными. А сейчас понятно: все это высосано из пальца. Глупые теории, ничего общего не имеющие с реальной жизнью.

Взять хотя бы двух разных Иванов. Один — мерзавец, который использует людей, а потом за ненадобностью выкидывает их на свалку, точно картофельную кожуру. Другой — храбрец, рискующий своей жизнью. Своей, а не чужой.

Но может быть, это оттого, что его полное имя все-таки несколько иное, возвышенное, взятое из Священного писания?

— И-о-анн, — произнесла она вслух. Затем еще раз, нараспев: — И-о-анн!

Получилось мажорное арпеджио. Оно прозвучало в том же ладу и той же тональности, которые избрала для своего торжественного концерта та памятная, внезапная, поздняя первая гроза.