Секонд хенд - Мари Секстон

- Не будь умником, Пол. Я зашла забрать его, а его нет.

- Я его продал.

- Ты что?

- Ты меня слышала. - Я начал расстегивать брюки, но остановился и уставился на нее. – Не возражаешь? Я пытаюсь переодеться.

Она закатила глаза.

- Ой, да ладно. Как будто я никогда не видела тебя без штанов.

Конечно, это было правдой, но все равно раздражало, что она стояла там и смотрела на меня, скрестив руки на груди. Я взял свои брюки и пошел в ванную, захлопнув за собой дверь.

- А что насчет всего остального? - спросила она из-за двери. - Машинка для приготовления капучино и хлебопечка?

- Их я тоже продал.

- Ты не имел права так поступать, Пол. Это были мои вещи!

- Твои вещи? - Я закончил переодеваться и открыл дверь, чтобы встретиться с ней лицом к лицу. - Твои вещи? Они пролежали здесь несколько месяцев! Ты оставила их здесь, Стейси. Точно так же, как оставила меня.

Это застало ее врасплох, но только на секунду.

- И все же...

- Ты оставила меня здесь, в этом дерьмовом доме, чтобы я платил за аренду, которую едва покрывает моя зарплата. Ты переехала к Ларри. Одному богу известно, как долго ты трахалась с ним, прежде чем, наконец, ушла. А теперь, ты приходишь ко мне домой и открываешь дверь ключом, который должна была оставить, и говоришь, что я «не имел права» продавать твой ебаный пресс для панини? Пресс для панини, который я купил тебе на нашу годовщину?

Она отступила на шаг, ее рот от удивления слегка округлился. За все годы, что мы были вместе, я никогда так не злился на нее, как в тот момент. Я не был уверен, что когда-либо в жизни был так зол.

- Я сейчас ухожу, - сказал я ей. - И ты тоже. И советую тебе оставить свой ключ здесь, потому что в следующий раз, когда приду домой и застану тебя тут без моего разрешения, я вызову полицию.

- О, твою мать, Пол. Как ты смеешь!

- Если ты хочешь чего-то еще, - сказал я, - чего-то, на что, по твоему мнению, ты действительно имеешь право, лучше забери сейчас. В противном случае, убирайся нахуй.

К моему удивлению, она не стала спорить. Она взяла одну вещь из кладовой: фритюрницу для индейки. Я был уверен, что это была скорее попытка позлить меня, чем потому, что ей этого хотелось.

Она оставила свой ключ на кухонном столе.

Я должен был чувствовать себя победителем, но не чувствовал себя таковым. Я был в бешенстве, но бурундук заламывал руки, призывая побежать за ней и извиниться. Я был почти готов это сделать, но то, что я увидел, когда, наконец, открыл входную дверь, все испортило. Билл был у себя во дворе. Он повесил странный маленький декоративный крючок. На нем висел яркий флажок с надписью «С праздником Четвертого июля». Он стоял на обочине и разговаривал с Велмой.

Только ее звали Лоррейн.

- Это настолько мило, насколько возможно, - услышал я ее слова, хотя она смотрела прямо на меня, ее щеки горели от торжества, когда она приводила в порядок своего нового фаворита конкурса. - Если ты поставишь еще несколько цветов у крыльца и, может, купальню для птиц...

- Отличная идея, - сказал он.

Она пошла дальше, а Билл смотрел ей вслед, слегка подпрыгивая. Он оглянулся на меня. Он практически злорадствовал.

Черт бы побрал Билла с его миленьким флажком и ебаным конкурсом на лучший газон. Я не сомневался, что к воскресенью у него будет купальня для птиц. И что же было у меня?

Я посмотрел на свою лужайку, вдруг показавшуюся мне гораздо менее привлекательной, чем раньше.

Все, что у меня было, это уебищная «Детройтская ромашка» и чертов одноногий цыпленок.

- Я же сказал тебе, забери все, что считаешь своим, - пробормотал я.

Потребовалось немало усилий, чтобы втиснуть цыпленка на заднее сиденье моего старого «Вольво», его голова, или макушка, или что там еще, торчало из заднего окна, как у бешеной собаки. Билл наблюдал за мной со своей лужайки, слегка нахмурившись. Я действительно не знал, что, по-моему, делал с этой чертовой штукой. Я знал только, что хочу, чтобы она исчезла.

Этого казалось достаточно, пока я не протиснулся в дверь ломбарда Эла, с трудом удерживая эту штуку на плече. Она была чертовски тяжелой.

- Что это за хрень? - Спросил Эл, когда я поставил ее на пол. Моджо подбежала, чтобы разобраться. Я почти надеялся, что она на это пописает.

- Это искусство, - сказал я.

- Только в Хактауне. - Он приподнял брови и почесал в затылке, и я заметил, что волосы у него влажные, как будто он только что принял душ. - Я знаю, что приютил эту чертову собаку, но не уверен, что смогу взять это чудовище.

- Мне все равно, что ты с этим будешь делать, - сказал я. - Я просто не хочу видеть это каждый день.

Он поджал губы, как будто обдумывая это.

- Хорошо, я что-нибудь придумаю. - Он улыбнулся мне. - Ты готов идти?

- Конечно.

Он снял с крючка у себя за спиной яркий кусок ткани, похожий на гигантскую сумочку. Он надел его через голову.

- Что это? – спросил я.

- Это детский слинг. Пару лет назад я думал открыть детский отдел. Оказалось, что никто не хочет покупать детские вещи в ломбарде. У меня все еще валялось это.

Он свистнул Моджо. Она подбежала к нему и ловко вскарабкалась по лестнице из стереооборудования на столешницу. Эл расстегнул ремень, и она забралась внутрь. Немного повозившись и поворочавшись, она, наконец, устроилась. Из-под повязки торчала только ее голова. Она радостно запыхтела, глядя на него.

- Ты выглядишь нелепо, - сказал я.

- Это говорит мужчина с одноногой курицей.

Он был прав.

Я подождал, пока он закроет дверь, и последовал за ним по улице.

- Что тебя так взбесило? – спросил он.

- Неужели это так очевидно?

Он пожал плечами.

- Стейси заходила.

- Ах, - вздохнул он. – Это все объясняет.

Остаток пути мы молчали. Наконец, он завел меня в маленький темный бар.

- Еда здесь лучше, чем ты можешь себе представить, - сказал он. - Но давай поедим на