Вулканы, любовь и прочие бедствия - Бьёрнсдоттир Сигридур Хагалин

— Я здесь сам по себе, под свою ответственность, — произносит Тоумас, блаженно улыбаясь. — Милан под конец сказал: «Хочешь упасть в вулканическую трещину — пожалуйста, падай на здоровье!»

Земля у нас под ногами дрожит, все замечают это, прислушиваются, но толчки успокаиваются; судя по всему, за ними больше ничего не последует.

— Не пора ли нам в дорогу, — зовет Ульвар, озираясь. — Жутко неприятное место. От этой серной вони муторно становится.

Он прав: показатели на датчиках газа повышаются. Нам нужно выбираться из низины, окружающей озеро, пока сероводород не осядет там и не превратит ее в смертельную западню.

— Поезжайте, — кивает Тоумас. — А я еще несколько снимков сделаю: тут цвета потрясающие.

Я смотрю на него — исключено, что оставлю его здесь, такого нелепо восторженного, не понимающего грозящей опасности. Наверняка у него не хватило ума взять с собой датчик газа и рацию; меня переполняет отчаянная потребность защитить его, силком утащить прочь, спасти от всех опасностей.

— Нам осталось взять пробу из озера Грайнаватн, — говорю я самым сухим тоном, на который способна. — Это старый трещинный кратер, и там полно серы. Приглашаю поехать с нами.

Он смотрит на меня — с удивлением и радостью:

— А вы сами этого хотите?

— Думаю, хорошая тема для фотосъемки, — лепечу я. — Ну, там вода зеленая.

Он расплывается в улыбке:

— Милостивая госпожа, ваши желания для меня — закон!

Я ретируюсь в джип, мы удаляемся от озера и въезжаем в зону горячих источников, Тоумас не отстает от нас на своем мотоцикле.

— Добро пожаловать в кухню Сатаны! — говорит Йоуханнес, когда мы выходим из машины; вертикально в воздух вздымаются фонтаны пара, словно гейзеры стремятся выломиться из-под земной коры. — Смотри за мальчиком, — он указывает на Тоумаса, который бродит, держа фотоаппарат у лица, — вот уж нам не надо, чтобы он в дырку упал. Милана это точно не обрадует.

— Невероятно! — восклицает Тоумас, вскарабкиваясь на большой камень, и наводит объектив. — Когда я был здесь в последний раз, оно было красивого сине-зеленого цвета, а сейчас смотрите — как глаз дракона.

Это точно, озеро стоит сфотографировать: из-за серы оно стало неприятно ядовито-зеленого цвета. Ульвар и Йоуханнес осторожно спускаются на берег с пробирками и датчиками, у нас под ногами снова содрогается земля. Тоумас на своем камне чуть не теряет равновесие.

— Осторожнее! — предупреждаю я, пожалуй, слишком громко.

— Прямо под нами может начаться извержение? — спрашивает он, соскакивая с камня; его распирает неуемная жажда деятельности.

— Может, хотя давно уже не бывало, — отвечаю я. — Большинство вулканических трещин здесь расположены к северу и к западу от нас, где текла новая лава. Грайнаватн — это трещинный кратер, образовавшийся при взрыве пара около шести тысяч лет назад. Тогда лавы вышло немного, в основном камни и пар — и ужасный грохот. Взрыв вынес на поверхность по кратерному каналу габбро, и они теперь рассыпаны здесь везде.

— Габбро, — повторяет он. — А что это?

Я шарю глазами в поисках более-менее ровного камешка. Поднимаю его и стряхиваю с него пыль:

— Это не вулканическая порода, а глубинная. Базальт, как и на лавовом поле, только другой. Посмотрите, какой он пестрый, какого красивого цвета. Минералы в нем гораздо крупнее, чем в обычном долерите, потому что он успел застыть на очень большой глубине в земле.

— Вот эти точки — это минералы?

— Да. Белое — плагиоклаз, силикатный минерал, а черные кубики — намагниченный магнетит. У кристаллов было много времени, чтобы подрасти, и минералы успели образоваться в недрах.

— Вечное развивает недра свои, — восторженно цитирует он, разглядывает камень и переводит взгляд на меня. — Ты знаешь переводы Гудбергура Бергссона[24]?

Я качаю головой:

— Нет, не особо люблю поэзию.

— Не особо? Ну а красота как же? — спрашивает Тоумас. — И я спрашиваю себя, что же будет с этим огнем, и ночью его, золою.

Я фыркаю.

— Я в дополнительной красоте не нуждаюсь. Ее и в науке полно.

— Красоты? Да вы шутите!

— Только посмотрите вокруг, взгляните, как прекрасен мир. Какая поэзия способна описать, как лава из недр вот-вот пробьет себе путь на поверхность? Поглядите на этот пар, на краски, на освещение, ощутите, как земля содрогается у вас под ногами, — какие стихи с этим сравнятся?

Он качает головой:

— Без поэзии мы просто неразумные твари на дрожащей земле. А она превращает нас в людей, дает нам высший смысл. Показывает красоту в этом мире, позволяет ее описывать. Я не поэт, стихов не пишу, но свои фотографии осознаю как поэзию. Они показывают нечто иное и большее, чем отраженное в них, я пытаюсь открыть красоту, таящуюся за материальным миром. Вот моя поэзия, — говорит он, поднимая фотоаппарат вверх.

— А это, — я поднимаю камень в ответ, — моя поэзия! Глубинная порода из недр земли. Для меня габбро — поэзия. Это — вся нужная мне эстетика!

Пришел Йоуханнес, он с грохотом ставит на землю ведро, полное датчиков и пробирок.

— Скоро начнется извержение, земля трясется, а вы тут стоите и дискутируете об эстетике и поэзии! Не знаю, что бы сказал на это твой отец, Анна Арнардоттир.

— А он сказал бы: тут и без того вздора хватает. Но он бы согласился со мной насчет красоты габбро.

— Я не успокоюсь, пока не окажусь дома в Граварвоге[25], — мрачно произносит Ульвар и садится в джип. — Эта хрень вот-вот взорвется!

Тоумас показывает мне камень, который только что поднял с земли.

— Я возьму твое стихотворение себе.

— Да пожалуйста, забирай этот булыжник, — говорю я и иду за остальными к машине.

Он вытягивает руку и прикасается к моему предплечью:

— Анна, подождите. — Смотрит на меня и, немного помешкав, произносит: — Я много думал о том, что произошло недавно в моей мастерской. Просто не мог перестать об этом думать. Надеюсь, что вы об этом не жалеете.

Я молчу.

Он продолжает:

— Не знаю, что вы этим имели в виду, значит ли это вообще что-нибудь для вас. Но для меня это значило много. Что-то произошло, я уверен. Мы ведь оба это ощутили?

Мне удалось выдавить из себя:

— Не здесь.

— Поехали ко мне. В мастерскую. Сейчас. Давайте?

Я опускаю глаза, пусть он истолкует это, как хочет: как согласие, отказ, неуверенность. Затем сажусь в машину к остальным, не обернувшись в его сторону.

По дороге в город мы с Йоуханнесом не составляем отчет с места событий. Он находится под слишком сильным впечатлением от нашего диспута о поэзии и без умолку вещает о геологии и стихосложении, а я сижу молча и пытаюсь подавить в себе горячую, смешанную со страхом радость, которая распространяется по моему телу как заражение, звенит у меня в голове, зудит на губах, горячит щеки и стучит сердцем в груди; горячий поток струится в пальцы и вниз, в лоно. Я искренне надеюсь, что остальные не обернутся на меня и не увидят, каково мне: я пылаю, как огненный шар, на заднем сиденье.

Мои волнения напрасны: Ульвар молчит и смотрит вперед, крепко сжимая руль, машину трясет на неровной дороге; Йоуханнес громко поет, закрыв глаза:

Льдисто-серый клобук она сбросила с плеч —

до небес обнажает свой огненный меч,

и величье, и гнев на челе.

Судный день на просторах вершит.

И ударило пламя-клинок по земле,

и пожары торопятся пастбища жечь.

Огневое Исландии сердце стучит.

Могут ли влюбляться аморальные люди?

Центральный вулкан — это место, чаще всего гора, в котором извержения происходят постоянно. Со временем центральные вулканы развиваются; считается, что срок их жизни — около миллиона лет. На полуострове Рейкьянес есть четыре роя трещин, середина которых определяется геотермальной системой: Рейкьянес, Свартсенги, Крисувик, Бреннистейнсфьёдль. Их можно рассматривать как центральные вулканы в зачаточном состоянии, разломы литосферных плит под ними обозначаются лишь низкими горными хребтами.