Насильно отданная. Запретная любовь Шаха - Злата Зорич
— Аврора! — мать резко встала. — Замолчи!
Но я не могла замолчать. Я чувствовала, как во мне все кипит.
Мужчина не шелохнулся. Будто он уже видел сотню таких вспышек и знал, что все они заканчиваются одинаково.
Я вдруг ясно ощутила, что кричу в пустоту, что мои слова — всего лишь удар о каменную стену, которая даже не дрогнет. Они ничего не изменят в моей судьбе, которую уже решили за меня.
Но остановиться всё равно не могла.
— Я лучше умру, чем позволю вам сделать из меня пленницу!
Я рванула к двери, но тут — он. Стоит, перекрыв мне проход. Скрещенные на груди руки, холодное лицо, на котором нет ни удивления, ни злости, ни жалости.
— Отойди! — я толкнула его изо всех сил обеими руками. С отчаянием, со всей яростью, что во мне копилась.
И в ту же секунду поняла — он не двинулся. Совсем. Словно я ударила не человека, а каменную глыбу. Я резко отдернула руки, словно обожглась, и вылетела из комнаты, едва не сбив дверь с петель.
Сегодня разрушился мой мир — и тут же выстроилась новая золотая клетка.
Глава 3
Я захлопнула дверь своей комнаты и сползла на пол, не включая свет. Всё происходящее казалось каким-то нереальным, будто меня втянули в нелепую пьесу, где роли уже расписаны заранее, а мне остаётся только сопротивляться, захлёбываясь от отчаяния. Я обхватила голову руками, чувствуя, как виски пульсируют, как тошнит от злости и обиды.
Старик с его предложением. Мать, которая, вместо того чтобы встать за меня горой, давит, уговаривает, пугает. И этот… Шах. Мой надзиратель.
Я взяла телефон, лишь бы было чем занять руки, лишь бы выдернуть себя из этого водоворота мыслей. Экран вспыхнул, и на меня сразу же посыпались непрочитанные сообщения.
«Аврора, дорогая, как ты? Сочувствую твоему горю…» «Сегодня собираемся у Лизы, приезжай, нам хочется тебя поддержать». «Ты сто лет не показывалась, давай, без тебя плохо».
Я вяло скользнула пальцем по экрану, собираясь закрыть их все. У меня рушится жизнь, меня продают, как вещь… Как можно сейчас веселиться?
Я на автомате набрала:
«Ребят, у меня сейчас, мягко говоря, нет настроения».
И уже хотела убрать телефон, но в ту же секунду вспыхнуло новое сообщение.
«Вот поэтому и нужно прийти. Ты хочешь с ума сойти, сидя одна в своей комнате? Приходи, хоть немного отвлечься».
Как будто от этого можно отвлечься! Как будто разговоры, музыка и вино способны стереть из памяти каменное лицо Шаха, тяжёлый взгляд старика и материнские слёзы.
Я хотела написать резкое «нет», но пальцы дрогнули и замерли над клавиатурой. Может, действительно… выбраться хотя бы на пару часов? Конечно же, не веселья ради, а ради того, чтобы на миг снова почувствовать себя живой, а не пленницей, погребенной в собственном доме. Чтобы хотя бы притвориться, что всё идет как раньше.
Я вяло сопротивлялась — писала: «Я правда, не могу. Не сегодня», но они продолжали уговаривать.
«Приходи, тут все свои. Никто тебя не осудит». «Забудешься хоть на время. Ты же знаешь — лучше вместе, чем одной». «Мы тебе реально нужны сейчас. И ты нам тоже».
Каждое новое сообщение било точнее, чем предыдущее, будто они чувствовали, насколько легко меня сейчас дожать.
С одной стороны, я не имела права сейчас веселиться или даже просто идти туда, где весело. Но внутренний голос шептал: тебе нужно выдохнуть, тебе нужно забыться, хоть на миг. Иначе ты просто сойдёшь с ума.
Я кусала губы, глядя на экран. Сердце стучало глухо и тревожно, словно знало, что ничего хорошего мое решение не принесёт.
«Ладно. Я подумаю».
Тут же посыпались радостные реакции, а Вадим, мой близкий друг, написал: «Не вздумай сливаться, я лично за тобой сейчас приеду!».
Я подошла к зеркалу, машинально пригладила волосы. Накинула куртку, схватила сумку и вышла в коридор. Гробовая тишина, царящая в доме, резанула по ушам. Я сделала всего лишь пару шагов — и замерла. Прислонившись к стене, в коридоре стоял он. Шах. Тот самый «цепной пёс», которого приставили ко мне, будто я опасный преступник.
Я не была готова к этому столкновению.
Но я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Сердце билось так сильно, что казалось, он слышит его стук.
— Отойди, — сказала я тихо, но голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.
Он не шевельнулся.
Я уже почти дотронулась до ручки двери, когда услышала, наконец, его голос. Низкий, спокойный, но такой, от которого по коже пробежал холодок:
— Ты никуда не пойдёшь.
Эти слова были словно стальная решётка, которую он только что захлопнул у меня перед лицом. Я медленно повернулась — он всё ещё стоял, привалившись к стене, будто не сомневался ни на секунду, что я послушаюсь. Наши взгляды столкнулись, и это было как удар током.
— Не тебе решать, — выдохнула я.
— Ошибаешься. Решать именно мне.
— С ума сошёл? Ты кто вообще такой, чтобы мне указывать? Ты не имеешь права!
— У меня есть приказ. А я привык исполнять приказы.
Я схватилась за ручку двери, рванула ее на себя, но тут же почувствовала, как его ладонь легла сверху — тяжёлая, теплая, и с силой сжала.
— Ты что творишь? — вскрикнула я, отдергивая руку. Эта неожиданная вспышка боли меня шокировала. Никто не смел причинять мне боль. За всю мою жизнь меня никто и пальцем не мог тронуть.
— Спасаю тебя от глупостей, — сухо ответил он, не повышая голоса.
— Ты делаешь мне больно!
Я резко обернулась, и наши лица оказались так близко, что я едва не задела его щекой. Он не отступил ни на сантиметр, наоборот, будто специально склонился ниже.
Я толкнула его ладонью в грудь — резко, всем телом, так, что сама чуть не упала назад. Он не шелохнулся. Ещё толчок — сильнее. Ноль реакции. Будто я пыталась подвинуть гранитную глыбу. От этого бессилия у меня в глазах защипало, я готова была разрыдаться.
И тогда я сорвалась — стала бить его кулаками в грудь, в плечо, куда придётся. Каждый удар отдавался болью в моих пальцах, но я не останавливалась.
— Ты чудовище! — выкрикнула я. — Тюремщик!
Удары мои стали слабеть, силы уходили вместе с отчаянием. Я вдруг поймала себя на том, что стою, прижавшись лбом к его груди, и тяжело дышу.
