Ночная Фурия: первый акт - Аврора Белль

дела на кухне, но в любом случае я сделала большинство из них. Не могла бы ты взять на себя работу в саду?

Я прячу улыбку. Работа в саду. Мое любимое занятие.

— Да, сестра Френсис, — прежде, чем она сможет передумать, я выхожу через заднюю дверь.

Как только я прохожу через нее, слышу, как она кричит:

— И ради Бога, зови меня Френки!

Я люблю работать в саду.

Что-то в сборе свежих овощей на прохладном утреннем воздухе успокаивает меня.

Я занимаю себя, собирая самые спелые томаты, самые зеленые огурцы и самые насыщенные перцы для вечернего ужина. Подношу каждый овощ к носу и вдыхаю земляную сладость, прежде чем кладу их в свою корзинку.

Это, вероятно, не так важно для большинства людей, но этот сад особенный для меня. Я выращиваю эти овощи и зелень сама. Я лелеяла их, подкармливала их и относилась к ним с особой тщательностью.

Они то, что есть у меня, и никто не сможет отнять это. Этот сад — мой рай.

Когда мне плохо, я молюсь здесь под открытым небом. Я чувствую себя ближе к Богу здесь, чем в церкви. Безумно, я знаю.

Церковь — все, что у меня есть. Она — моя семья.

И это нормально. Я знаю, у нас нет выбора, с чем нам столкнуться в жизни, но если бы выбор был, я оставила бы все, как есть.

Не каждый день все легко, как сегодня. Большинство дней начинаются с подъема ранним утром, а отправляюсь спать я только поздно ночью. Это утомительно, но необходимо. Так говорит отец Роберт. И я доверяю ему.

Я родилась, чтобы быть той, кто я есть. Мне сказали это в раннем детстве. Сообщение отложилось в моей голове. Это для общего блага. Должны быть принесены жертвы. Нет другого пути.

Судьба может быть жестокой стервой.

* * *

— Кэт. Дорогая?

Я положила совок и повернулась к знакомому голосу. Сестра Арианна шла ко мне с выражением беспокойства на ее утонченном лице. Мой желудок внезапно падает вниз.

Я люблю Ари так же, как и других сестер, но она та, кто решает задачи. У нее мозг инженера, ей нужно знать, как что работает, какие возникают проблемы и как их решить.

Мысленно я закатываю глаза в ожидании того, что случится.

Она садится на скамейку, которая ближе всего ко мне. Я беру лопатку и рою еще одну ямку в мягкой, коричневой почве сада, готовая пересадить еще кучу базилика.

— Ты не хочешь поговорить со мной о том, что тебя беспокоит, дорогая?

Я издаю звук, наполненный насмешкой. Я не хотела выпускать его, но у моего рта свои желания. Когда мы с Ари наедине, я могу говорить откровенно.

— Ари, я — 18-летняя девочка, живущая в женском монастыре при церкви в маленьком городке. Иногда, самым запоминающимся моментом моего дня становишься ты, надоедающая мне, — она тепло улыбается, и я улыбаюсь в ответ. Внезапно моя улыбка исчезает, и я кое-что осознаю. Резко выдыхаю и смотрю в пустоту.

— Ух, ты. Это и правда печально, не так ли?

Ее лицо вытягивается, но лишь на мгновение, прежде чем она исправляет это широкой улыбкой:

— Нет, малышка. Все могло бы быть гораздо хуже.

Я торжественно киваю. Все могло бы быть гораздо хуже, но прямо сейчас, я не думаю ни о чем наиболее худшем, чем быть отделенной от остального мира и жить, как отшельник. Такова жизнь.

Возвращая внимание обратно к саду, я беру базилик и колдую над ним.

— Что он такого сказал, что ты забеспокоилась, Ари?

Ее лучезарная улыбка становится печальной:

— Боб… он беспокоится за тебя. Он задается вопросом, будешь ли ты когда-нибудь готова.

Вот в чем дело, я поднимаю голову, злость искажает мое лицо. Ари недовольно говорит, дотягиваясь рукой до моего лица:

— Ты слишком симпатична, чтобы делать такое лицо, — она гладит меня по лбу, уговаривая. — Не делай такое сердитое лицо. Оно не идет тебе, ангел мой.

Я сыта по горло, бросаю лопатку и утверждаю:

— Я готова, Ари. Я готова уже два чертовых года.

На ее лице отражается удивление в ответ на мою вспышку.

Я не обвиняю ее, обычно я довольно пассивна, но устаю переживать свою ошибку по нескольку раз на день. Только если… Я встаю прямо перед ней:

— Позволь мне доказать это.

Ее брови приподнимаются в недоверии, прежде чем глаза сощуриваются:

— Доказать? Ты хочешь доказать это мне? Как, можно спросить, ты собираешься это сделать?

— Сегодня вечером. Я пойду с тобой.

Она разражается смехом. Когда она понимает, что я не шучу, она спрашивает сквозь сжатые губы:

— Ты хочешь составить мне компанию сегодня вечером?

— Да.

Ее лицо покидают все эмоции:

— Ты не должна этого делать, Кэт. Время есть. Ты можешь не торопиться, дорогая.

— Я хочу. Я хочу пойти, — она все еще колеблется, так что я делаю все, что в моих силах, чтобы заверить ее. — Я могу сделать это, Ари.

Она не выглядит убежденной.

Мы внимательно смотрим друг на друга несколько секунд, и я тихо говорю ей:

— Я родилась для этого.

Это, кажется, укрепляет ее решение.

Она встает, четки плотно намотаны вокруг ее руки. Она расправляет черное платье, приводит в порядок внешний вид и вздыхает:

— Хорошо, моя дорогая, мы отправляемся в полночь. Будь готова.

Я напряженно, уверенно киваю. Я не верю в то, что услышала.

Она согласна!

Я смотрю, как она уходит. Непосредственно перед тем, как уйти с территории сада, она поворачивается и говорит:

— Я люблю тебя, дитя, но сегодня вечером нет места ошибкам. Никаким. Если ты хоть на секунду сомневаешься, что сможешь это сделать, скажи мне прямо сейчас.

Я задумываюсь, размышляя, потом смотрю на сестру Арианну:

— Нет. Все в порядке. Я могу сделать это.

Она широко улыбается:

— Хорошо, в полночь, малышка. Бог с тобой.

Я бормочу медленно и недоверчиво:

— И с тобой.

Святая матерь Божья.

Сегодня вечером.

В полночь.

Глава 3

Я бегу через неф церкви до конца, останавливаясь только, чтобы перекреститься перед десятифутовой статуей распятого Иисуса, прежде чем рвануть в кабинет отца Роберта.

Стучу, и, не дожидаясь ответа, с усмешкой открываю дверь. И останавливаюсь как вкопанная…

Френки перекинута через большой деревянный стол, ее черное платье задрано над ее голой задницей, медные волосы спадают волнами на край стола, лицо искажено в экстазе. Боб врезается в нее сзади, его задница тоже голая, но черные штаны и рубашка по-прежнему на нем. Она тяжело