Замуж в наказание (СИ) - Акулова Мария

Ехать, раскинув руки, чтобы ветер обдувал, волосы развевались, кричать… Потому что с ним всё можно делать громко. И смеяться. И ругаться…

А раз уж речка, то может даже покупались бы…

А-а-а-а… Как заманчиво и как непозволительно.

Жмурюсь и мотаю головой. Нет. Потом. В той нашей будущей жизни — всё на свете.

Кладу свои ладони на руки Мити. Снимаю со своих бедер, веду вверх. Я знаю, что проявлять уважение и любовь к людям, в частности мужчинам, целуя их руки — это только наша традиция. Но Митю я хочу любить по-всякому: и как хочется ему, и как хочется мне.

Поэтому тяну ближе, прижимаюсь губами к костяшкам, вскидываю смущенный взгляд. От того, как он улыбается, смущаюсь ещё сильнее.

Знаю, что он в этот жест закладывает не тот смысл, что я, но это и неважно, мы обо всем договоримся.

– А если ночью подъеду, спустишься?

Он сглатывает, я вижу, как дергает кадык и очень хочу пообещать глупость, но из последних сил мотаю головой. Не могу так поступить с родителями и собственной репутацией. Мне и так сложно смотреть им в глаза. Хочу сохранить хотя бы крупицы.

– Вот ч-ч-черт…

Митька ругается. Дергает руки. У меня зрачки расширяются от волнения. Думаю, что сейчас вспылит, обвинит, уйдет. Но он шагает ближе, поддевает мой подбородок, мы смотрим друг другу в глаза.

– Отравила меня…

Я молчу, по коже мурашки. Это неправда. Я – верующий человек, а колдовство – это грех. Правда я все равно грешница. Зная правила, нарушать их – это умышленное преступление против Бога. Но с Митей об этом не спорю. Просто жду.

Злость в его взгляде потихоньку гаснет. Он принял оба отказа. Я выдыхаю. Он готов дальше терпеть мои особенности. Подается вперед за поцелуем напоследок. Мое нутро протестует, не стоило бы, но я снова не отказываю.

Правда на сей раз поцеловаться мы не успеваем.

Наши губы находятся близко-близко, когда я слышу громкий хруст сухой ветки за спиной. Пугаюсь моментально, дергаюсь и разворачиваюсь.

Вижу без преувеличения бешеные черные-черные глаза брата – Бекира и теряю дар речи.

Он смотрит над моей головой. Его челюсти стиснуты, виски пульсируют. Кулаки сжимаются.

Когда брат опускает взгляд на меня – холодею. Хочу что-то сказать в свое оправдание и в защиту Мити, но язык не ворочается. Слышу:

– Пшла отсюда, Айка…

И бессильно захлопываю рот. Бекир же прячет четки в карман брюк, начинает закатывать рукава своей белоснежной рубашки.

Глава 3

Глава 3

Айлин

Я испортила свадьбу лучшей подруги. Опозорила себя, свою семью, унизила всех, кого люблю.

Я мечтаю провалиться сквозь землю, но вместо этого послушно возвращаюсь в зал, как приказал брат.

Я пыталась что-то мямлить, но он бы не послушал. Сделал шаг ко мне, дернут за руку и толкнул туда, откуда пришел сам.

Теперь у меня саднит запястье, но я отвлекаюсь на эту боль, чтобы не сойти с ума. Тру кожу и мысленно прощаюсь с жизнью.

Нет смысла пытаться кому-то что-то объяснить. Бекир поговорит с Митей. Митя не будет сглаживать конфликт, он совсем не такой. Он — смелый, это я трусиха. Потом брат расскажет всё отцу.

Я захлебываюсь накатившим отчаяньем. Жалостливо скулю и отворачиваюсь от толпы гостей, которые даже не подозревают, какая драма сейчас разворачивается неподалеку. А у меня жизнь рушится. После такого папа нас никогда не благословит. Даже если Митя совершит хадж. Даже если подарит мне самый щедрый в мире махр, на который у него элементарно нет денег. Даже если будет любить меня так, как никто не полюбит. Все испорчено. Я все испортила.

И даже на Митю с его дурацкой затеей злиться не могу. Он там сейчас борется за нас двоих. А я… Просто тварь, стравившая любимого брата с любимым же парнем.

Всхлипываю еще раз, до крови закусывая изнутри щеку. Смотрю в стену и стараюсь выровнять дыхание, но какой смысл? Мое спокойствие ничего не изменит. А вот у паники есть все основания.

На мои плечи ложатся чьи-то руки, я подпрыгиваю и даже вскрикиваю. Далеко не сразу осознаю, что это Лейла. Смотрю на ее теплую улыбку и еле сдерживаю слезы. Моя дорогая, ты же еще не знаешь, что я натворила… А когда узнаешь – не коснешься больше.

Глаза наполняются влагой. Я — на последнем волоске, а Лейла хмурится и подается навстречу.

– Эй, Айка… Ты чего?

Ответить не могу, просто мотаю головой.

Она раскрывает объятья, я в них тут же ныряю.

Какая я ужасная… Я этого не заслуживаю…

Но вопреки своим же мыслям прижимаюсь к подруге еще плотнее. Кладу щеку на ее плечо, через пелену слез смотрю в гудящую толпу. Позволяю себе маленькую слабость, помечтать, что а вдруг пронесет? Но нет же. Нет…

Нахожу глазами папу и практически захлебываюсь от стыда. Еще сильнее, когда осознаю, что рядом с ним стоит тот самый чертов прокурор. У меня кровь вскипает, я решаю его ненавидеть. Почему-то кажется, что это он дал наводку Бекиру. Иначе как брат оказался там, где мы с Митей?

Зря думаю об этом – снова хочу провалиться сквозь землю. А еще вернуться и как-то повлиять. Но как?

Успокаивающие поглаживания Лейлы с каждой секундой действуют все хуже. Мне становится откровенно плохо… В голову проникают мысли о побеге. Только куда? От себя же не убежишь…

Смотрю на незнакомого мне мужчину в дорогом костюме со строгим лицом и раз за разом повторяю про себя: «зачем ты это сделал? Скажи… Зачем ты это сделал? За то, что путалась под ногами?».

Я не жду ответа. Спросила бы – он мне в лицо посмеялся, потому что глупости. Потому что сама виновата. Потому что мне не хватает смелости спросить честно: зачем это сделала я…

Кое-как беру себя в руки и отстраняюсь. Ловлю ласковый взгляд Лейляши и вымучиваю улыбку.

Напоследок я хочу успеть ей показать, что люблю искренне и несмотря ни на что.

– Кто-то тебя обидел, ручеек? – Она тепло улыбается, тянется к моей щеке и гладит. Снова сбивает меня с ног.

По одному из трактований, Айлин – это ручеек в раю. Но сейчас такое обращение звучит по-особенному кощунственно. Сегодня мой ручеек пересох. Вход в рай точно закрыт.

– Сама себя, – неумело отмахиваюсь и отступаю.

Сжимаю руки в тугом-тугом замке.

Бекир с Митей наедине на заднем дворе уже минут пять. Господи, пусть они просто говорят, а не дерутся. Пожалуйста…

– Мы торт сейчас будем резать. Идем поближе?

Лейла не настаивает на том, чтобы я тут же выкладывала ей причину своего странного поведения. Вообще удивительно, что нашла на меня время.

Подруга протягивает мне руку, я хватаюсь за нее, как за спасательный круг. Семеню следом, пока у нас над головами потихоньку гаснет свет.

На наших свадьбах традиции нежно вплетены во вполне стандартный сценарий. Я была на нескольких не крымскотатарских празднованиях. Не могу сказать, что впечатление они произвели на меня неизгладимое. Нет, то же самое, просто другая музыка, алкоголь, отчасти еда, более развязные конкурсы и танцы.

Но и у нас муж с женой разрезают торт.

Лейла отпускает меня рядом с остальными своими подружками. В отличие от меня, их не нужно было собираться по залу. Я становлюсь в маленькой группке за спиной молодоженов.

Продолжаю отсчитывать последние секунды своей жизни без позора. Поглядываю на пугающую дверь. Жду, когда в ней покажется Бекир и пойдет к отцу. А я даже в ножки к нему не упаду. Нет смысла умолять. Он слишком честный…

Музыка сменяется на очень торжественную. Становится совсем темно, а будущую дорожку для торта освещает прожектор. Из ведущей на кухню двери вывозят огромный, сияющий белизной торт.

Гости восторгаются зрелищем, достают телефоны, ведь сейчас самое время снимать. И я тоже с удовольствием сняла бы, не тошни меня от того, что натворила.

Не могу сейчас ни оценить красоту семиярусного великана, ни проникнуться атмосферой. Каждая мышца в теле напряжена. Даже в ушах звенит. Все громче и громче, пока в один момент звук не обрывается. Глохну в мгновение своего величайшего позора.