Долорес Палья - Где ты, любовь моя?

Однажды я случайно очутилась там, где когда-то стоял пансион миссис Макензи. На его месте построили школу. Сердце мое пронзила знакомая боль, но ее быстренько вытеснило еще более знакомое оцепенение. И после этого Милоша в Лондоне больше не было.

Мы вернулись в Париж тридцатого, как раз вовремя, чтобы встретить Новый год на рю де Сен-Пер. Супервечеринка в духе Клода плавно перетекла в следующий день. Странно даже думать, что все окружавшие нас люди, которые до сих пор остаются в моей памяти, могут жить другой жизнью, оторванной от нашей, за пределами теплого круга Сен-Жермен-де-Пре, такого, каким он был тогда и которого теперь уже не существует. Мальчишки, подобные Филиппу, неужели они корпят в офисах с девяти до шести, неужели у них есть дети и тещи, неужели они выгуливают собак по вечерам? Сидят ли они в кафе «Флер», совершенно не замечая произошедших за последние пятнадцать лет перемен? Помнят ли они свои лица и руки такими, какими они были в 1948 году, как помню их я?

Полагаю, что нет. Полагаю, у них не случилось такого раскола, как у меня. Полагаю… полагаю… полагаю…

А что мне осталось? Ничего, только окунаться с головой в эту иллюзию да выныривать обратно. Гостья из эфемерной страны воспоминаний.

Глава 21

Он стоял у мольберта рядом с керосиновой плитой, которая изо всех сил старалась согреть огромную комнату. Картина была новой. Я экспериментировала с серыми и голубыми тонами канала, пепельными оттенками домов в капризном свете зимы. Он прищурился, стараясь уловить настроение.

- Мне нравится. Жаль, что ты ему эту картину не показала.

- Эту? - удивилась я.

В галерее на рю Бонапарт планировалась выставка работ молодых американцев в Париже. Я узнала о ней от своего друга Тедди Клейна, маленького пухленького художника из Чикагского художественного института. Он и сам собирался там выставляться. Мы с Тедди познакомились, как только я поступила в «Гранд шомьер», и ему нравились мои полотна. Тедди заявил, что мои работы довольно хороши, хотя он твердо убежден - женщины и живопись несовместимы. Совместимы ли, нет ли, но он заинтересовался моими картинами и устроил мне встречу с владельцем галереи. Я должна была принести три полотна, и если они произведут на хозяина впечатление, то он придет ко мне в студию - комната в «Отеле дю Миди» внезапно превратилась в мою студию - и там решит, стоит ли выставлять меня. Всего он планировал взять девять художников и восемь кандидатур уже подобрал. Что и говорить, шанс весьма призрачный.

Меня терзали сомнения, но Тедди горел энтузиазмом.

- Почему бы и нет? - настаивал он. - Что ты теряешь? Мне твоя мазня по вкусу, так почему ему не должно понравиться?

Мы сидели в «Куполь». Я не знала, что и ответить. Конечно же, он прав. Почему бы и нет, собственно говоря?

- Послушай, - напирал Тедди, - я приду к тебе в студию и помогу отобрать картины. Потом ты, я и Милош возьмем каждый по полотну и понесем. Если ему не понравится - что ж, даже на такси тратиться не придется. От рю де Сен-Пер до галереи можно пешком дойти.

- Но я не там пишу. То есть… у меня своего рода студия рядом с Бютт-Шомон, - покраснела я.

Тедди бросил на меня испытующий взгляд, улыбнулся и пожал плечами:

- Ну, значит, придется-таки разориться на такси. Но что такое деньги?

Мы пошли в галерею, и Тедди представил меня секретарше. Самого месье Брюне на месте не оказалось. Нам назначили встречу на завтра в полдень, и мы ушли.

- Поехали ко мне, в так называемую студию, я покажу тебе свои работы, - предложила я.

- Нет, я приеду завтра утром, мы все подберем и направимся прямиком в галерею. Если, конечно, мне удастся найти этот Бютт-Шомон, - рассмеялся Тедди.

На следующий день я очень удивилась, поймав себя на том, что ужасно нервничаю. Я непрестанно повторяла себе, будто это все выдумки Тедди и в Париже сотни американцев постарше и поопытнее меня, поэтому шансы мои - один на миллиард. Зачем профессиональной галерее никому не известная девчонка двадцати одного года? И нечего переживать по этому поводу! Однако я ничего не могла с собой поделать и ко времени приезда Тедди уже пребывала на грани нервного срыва.

Он прямо- таки фонтанировал рассказами о том, как с дюжину раз чуть не заблудился, а на втором этаже у него было такое чувство, что из комнаты вот-вот появится Жан Габен с довоенным «Голуазом» во рту.

Мы с Милошем хохотали над ним. Мы уже привыкли к отелю, и реакция постороннего человека позабавила нас.

Тщательно просмотрев все полотна, Тедди отобрал три, одно из которых мне не нравилось. Мы начали спорить, но Тедди удалось настоять на своем, и это окончательно выбило меня из колеи.

В итоге мы все - и люди, и полотна - забрались в такси и целую вечность спустя вылезли у галереи на рю Бонапарт.

Месье Брюне говорил по телефону. Он улыбнулся нам, помахал рукой Тедди и принялся с нескрываемым интересом разглядывать Милоша. У меня сердце упало. Он все время двигался, не отрываясь от трубки, словно танцевал на месте, почти незаметно перетекая с места на место. Я замерла перед ним, вцепившись мертвой хваткой в одну из картин, и чуть не плакала, слушая этот веселый голос. У меня было такое чувство, что меня раздели и выставили на холод.

Закончив разговор, он подошел к нам и протянул руку. «Прямо как танцор», - подумала я. И все же в общении он казался очень легким человеком и отнесся к нам по-дружески. Мы прислонили картины к стене, и он внимательно рассмотрел каждую. На одной я изобразила крыши Парижа в серо-голубых тонах; на второй - холмы близ Канна; третья представляла собой портрет Милоша за столом.

Работы мои были сырыми; единственное их достоинство, как мне кажется, - восхищенное подражание Пикассо. Месье Брюне долго переходил от одного полотна к другому, руки его пребывали в постоянном движении - то подпирают подбородок, то по волосам пройдутся, то поглаживают лацканы пиджака; одним словом, ни секунды покоя. Я, словно завороженная, наблюдала за ним, совершенно позабыв про волнение, настолько он оказался колоритным персонажем. Даже его реакция перестала беспокоить меня.

- Вам сколько лет, мадемуазель? - спросил он наконец.

- Двадцать один, месье. - Я изо всех сил старалась не рассмеяться.

- Двадцать один. Двадцать один. Как здорово, когда тебе двадцать один. Вы сумели отразить в картинах свою молодость, мадемуазель!

Я уставилась на него в полном замешательстве.

- Могу я предложить вам выставить этот портрет, - продолжил он, - или у вас имеются другие полотна, которые вам больше нравятся?

Тедди, который все это время переводил округлившиеся глаза с меня на Брюне, ответил первым. У меня язык к небу прирос. Тедди разговаривал с Брюне на равных, совершенно спокойно, как будто нисколько не сомневался, что мои работы придутся ко двору. Естественно, так и должно было быть, другой реакции мы и не ожидали. Я не смела поднять глаза на Милоша, хотя слышала, что он тоже говорил. Они назначили встречу на завтра, мы пожали друг другу руки, я даже сумела выдавить из себя «спасибо» и «до свидания», но все еще пребывала в состоянии шока, когда мы вышли на улицу.