Успокоительный сбор. Валерианка для танка - Екатерина Мордвинцева
Он отстранился первым. Дышал тяжело, лоб прижат к моему лбу.
— Я не пара тебе, — сказал он хрипло. — Я знаю. Но и этот козёл — не пара. И никто не пара. Потому что я... я не смогу отпустить.
— Андрей...
— Молчи. — Он прижал палец к моим губам. — Не надо слов. Я знаю, что ты думаешь. Что я опасен. Что у меня руки в крови. Что я не дам тебе нормальной жизни.
— Я этого не говорила.
— Ты думала. — Он отстранился, провёл рукой по волосам. — И ты права. Я не дам. Но и не отпущу.
Я стояла, прислонившись к прилавку. Сердце колотилось, губы горели, голова шла кругом. Я смотрела на него и видела не бандита, не Танка — а человека, который боится. Боится потерять единственное, что у него есть. И эта боль в его глазах была сильнее любых слов.
— Ты... ты не имеешь права так говорить, — прошептала я. — Мы договорились. Не влюбляться.
— Слишком поздно, — сказал он. — Я нарушил правила.
Я смотрела на него. На его серые глаза, на шрам над губой, на татуировку на шее. На человека, который был моим пациентом, моим должником, моим... кем?
— Я тоже нарушила, — сказала я тихо.
Он замер.
— Ты...?
— Я влюбилась. В тебя. В этого бандита с фиалкой и Бродским. В того, кто принёс мне полевые цветы и поцеловал как зверь. — Я говорила, и слёзы текли по щекам. — Я влюбилась, дура. И теперь не знаю, что делать.
Он посмотрел на меня. Долго. Потом взял моё лицо в ладони, большими пальцами вытер слёзы.
— Не плачь, — сказал он. — Я этого не заслуживаю.
— А кто заслуживает?
— Никто. — Он поцеловал меня в лоб. Нежно. Так нежно, что я заплакала ещё сильнее. — Но я постараюсь стать лучше. Ради тебя.
— Ты не сможешь бросить своё дело, — сказала я.
— Не смогу. Не сейчас. — Он прижал меня к себе. Я уткнулась носом в его куртку, вдохнула запах табака и дождя. — Но я сделаю так, чтобы ты была в безопасности. Чтобы никто тебя не тронул. Чтобы ты ни в чём не нуждалась.
— Мне не нужны твои деньги, — сказала я в его грудь.
— А маме нужны.
Я замолчала. Он был прав.
Мы стояли в пустой аптеке, обнявшись, и я чувствовала, как бьётся его сердце. Сильно, ровно. Не сердце бандита — сердце человека, который боится потерять единственное, что у него есть.
— Андрей, — сказала я, отстраняясь.
— Что?
— Больше никогда не ревнуй к прохожим. Я не твоя вещь. Я твоя... я не знаю кто. Но не вещь.
— Моя женщина, — сказал он. — Ты моя женщина. Это не вещь.
Я усмехнулась сквозь слёзы.
— Поэтично.
— Реалистично.
Он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ.
Ссора утихла. Но осадок остался. Обида, злость, страх — всё это никуда не делось. Оно просто спряталось за поцелуем, за объятиями, за словами, которые мы сказали друг другу.
Оно ждало. Я знала.
Но сейчас, в эту минуту, я была счастлива. Так глупо, так отчаянно счастлива, как не была никогда.
* * *
Он остался до конца моей смены. Сидел в подсобке, пил чай, ждал. Я слышала, как он ходит туда-сюда — мерный шаг человека, привыкшего ждать. Иногда я заглядывала к нему, мы молча смотрели друг на друга, и этого было достаточно.
Когда я закрыла аптеку, мы вышли вместе.
— Я отвезу тебя домой, — сказал он.
— Ладно.
Мы сели в его машину. Старую «Тойоту», которая пахла кожей и его одеколоном. Он завёл двигатель, но не тронулся с места.
— Юля, — сказал он, глядя на дорогу. — Ты прости меня. За ревность. За слова. За то, что я не умею иначе.
— Я тоже не умею, — ответила я. — Но мы научимся.
— Научимся, — повторил он.
Он поехал. Молча, сосредоточенно. Я смотрела на его профиль — острый нос, жёсткий подбородок, светлые волосы, выбившиеся из-под шапки. Смотрела и думала: как я могла прожить двадцать лет без него?
— Андрей, — позвала я.
— Мм?
— Тот поцелуй... он был злым.
— Знаю.
— Я хочу ещё. Но не злой. Добрый.
Он повернул голову, посмотрел на меня. В глазах — удивление и тепло.
— Добрый? Я не умею.
— Научишься.
Он свернул к обочине, заглушил двигатель. Повернулся ко мне. Взял моё лицо в ладони — осторожно, как хрупкую вещь.
— Я попробую, — сказал он.
И поцеловал. Нежно. Медленно. Так, что у меня подкосились колени, хотя я сидела.
Это был другой поцелуй. Без боли, без борьбы. Только тепло, только доверие, только обещание.
— Получилось? — спросил он, отстраняясь.
— Почти, — улыбнулась я. — Ещё раз.
Он поцеловал снова. И я поняла, что пропала. Совсем. Бесповоротно.
В машине было темно, тепло, пахло дождём. А за окном моросил октябрьский дождь, и фонари горели жёлтым светом, и весь мир казался далёким и ненастоящим.
Настоящим был только он. И его губы. И его руки, которые дрожали, когда он гладил мои волосы.
— Юля, — прошептал он. — Я люблю тебя.
У меня перехватило дыхание.
— Не надо, — попросила я. — Пожалуйста. Не сейчас.
— Почему?
— Потому что если ты скажешь это сейчас, я поверю. А потом ты исчезнешь или умрёшь, и я не смогу.
— Я не исчезну. — Он взял мою руку, прижал к своей груди. — Чувствуешь? Сердце бьётся. Оно бьётся ради тебя.
— Андрей...
— Я люблю тебя, — повторил он. — И буду говорить это каждый день. Пока ты не перестанешь бояться.
Я заплакала. Снова. Он вытирал мои слёзы, целовал веки, шептал что-то неразборчивое.
Мы просидели в машине час. Потом два. Говорили о всякой ерунде — о том, какое небо было сегодня вечером, о том, что я хочу научиться готовить лазанью, о том, что он в детстве боялся собак. Обычные, человеческие разговоры, которые делали нас ближе, чем любые признания.
Потом он отвёз меня домой, поднялся на девятый этаж, зашёл в квартиру. Мы пили чай, молчали, смотрели друг на друга.
— Ты голоден? — спросила я.
— Нет. Я сыт тобой.
— Опять поэзия.
— Ты плохо на меня влияешь.
Я засмеялась. Он улыбнулся.
В ту ночь он остался. Не для секса — для того, чтобы я не была одна. Мы лежали на диване, обнявшись, и я слушала его дыхание, ровное, спокойное.
— Ты спишь? — спросила я.
— Нет. Думаю.
— О чём?
— О том, как мне выбраться из этого дерьма. Ради тебя.
— Не надо ради меня. Надо ради себя.
— Себя я не люблю. А тебя — да.
Я прижалась к нему крепче.
— Научись любить себя. Тогда сможешь любить меня по-настоящему.
— Я умею любить только по-своему.
— Значит,
