Айдар Павлов - Русалочка

- Урна, блин! Я с утра до вечера за ней слежу. Она мне как сестра, всегда рядом. Когда наступает вечер, к ней прилетают бездомные мухи, - она готова. Вполне как я. Вечером мало людей. Много влюбленных пар. Так, мы с ней – слышите? - подглядываем, чем они занимаются. Влюбленные гуляют, обнимаются, смеются, целуются в губы. А доходят до урны - отворачивают нос - и сразу сюда, на мою сторону. Меня-то за окном не видно. А она стоит себе совсем одна, среди дороги. Влюбленные бегут ко мне, чтобы с ней не сталкиваться, я вижу их близко-близко, ну, как вас. А рано утром приходит большая баба в желтом с такой же каталкой, в какой я каталась в больнице, меняет в урне железное ведро с мусором, сажает на каталку и уходит. И все… Все начинается сначала.

- Вы не против, если мы начнем? - Лев Алексеевич закатал рукава рубашки. – Чтобы не терять время, я буду работать, а вы рассказывайте. – Раздевайтесь.

Кристина лениво зашевелилась:

- Вас, правда, прикалывает меня тискать? Вы от этого тащитесь?

- Это моя работа.

- Не говорите чушь. Моя работа! Как будто вас силой заставляют возиться с калеками.

- Мне за это платят.

- А если вам заплатят за массаж мусорной урны?

- Во-первых, за это не платят, - улыбнулся доктор. – Во вторых, я вожусь с калеками только тогда, когда есть реальная возможность помочь человеку. Кристина, представьте, в один прекрасный момент вы вдруг начинаете ходить без костылей. Что вы испытаете?

- Ну, если меня в этот момент не засыплет камнями самосвал… Если будет хорошая погода, хорошая компания…

- Да, да, да, - улыбнулся врач.

- Я испытаю эрекцию или еще что-нибудь.

- Я тоже, - кивнул Лев Алексеевич. – Успех каждого пациента – это мой успех. Я занимаюсь с больными не ради денег.

- Если не влом, снимите с меня эти гады. – Она показала пальцем на ботинки. - Остальное я сама.

Лев Алексеевич нагнулся расшнуровать ортопеды. Кристина неторопливо раздевалась.

- Вы испытываете эрекцию с каждым пациентом? – спросила она.

- Я вообще не испытываю эрекцию на работе. – Врач бережно извлек из огромного ужасного ботинка миниатюрную ножку девушки.

- Я же чувствую, как вас колбасит, когда вы дотрагиваетесь до моих холодных ног.

- Кристина… Я знаю, у вас сильное воображение. Поймите, дела в мире обстоят совершенно не так, как вы их чувствуете. Все гораздо проще и скучнее.

- Полюбуйтесь. - Кристина кивнула на обнаженные ноги.

- В чем дело?

- Вы что, не видите, как они усыхают? Неделю назад ножки были малеха пожиренее. Вы уверены, что все делаете правильно?

- Кристина, ничего у вас не усыхает.

- Да, да, это мое воображение… - Девушка надулась.

- Кристина! Я двенадцать лет этим занимаюсь, а вы спрашиваете, все ли я правильно делаю? То, что по-вашему усыхает - всего лишь не задействованные мышцы.

- Всего лишь?

- 0т недостатка, движения ряд мышц начал сокращаться.

- Меня это бесит. Почему они до сих пор не задействованы?

- Кристина, если б вы в мое отсутствие целенаправленно занимались своими ногами... Помните, что я вам говорил?

- Ну.

- Но вы же не занимаетесь. Если искусственно не поддерживать жизнь в парализованных мышцах, они атрофируются, и вы с ними уже ничего не сделаете. Через полгода сядете в коляску и останетесь в ней до конца жизни. Запомните, пожалуйста: я не лечу - я помогаю вам вернуться на ноги. Если у вас до сих пор не появилось соответствующего желания...

- Появилось. Сегодня появилось.

- Рад это слышать.

- А ничего радостного нет. Сегодня я не могла сама заползти в театр. Ольге пришлось меня заталкивать на ступеньки. Офигенно, да? Не она б - я до сих пор стояла бы у входа в театр… Чем дальше, тем хреновей. Вы уверены, что нет ухудшений?

- Уверен.

- Но я точно помню, какими были ноги, и вижу, во что они превращаются. Скоро от них вообще останутся два сморчка.

- Если вы будете только бунтовать и заниматься самоистязанием, от вас живого места не останется, Кристина! Перевернитесь на живот, начнем.

Кристина послушалась. Лев Алексеевич болезненными щипками прошелся по спине. Кристина сопела в подушку и терпела, хотя сегодня было гораздо больнее, чем в другие дни.

- … Наверно, я наговорила кучу глупостей? - поняла она.

- Я к вам привык, можете даже не просить прощения.

- Да что вы?

- Я разрешаю.

- Облом на обломе.

- Что такое?

- Я люблю человека, который... бегает от меня как от мусорного ведра. Ничего, что я вам это говорю?

- Ничего. Что за человек?

- Он играет Гамлета.

- Актер?

- Вовка, я про него рассказывала.

- Который один раз зашел и больше не приходил?

- Ага.

- Хотите дельный совет? Отправьте Вовку на фиг.

- И что дальше?

- А дальше вы увидите, как изменится мир.

- Не поняла?

- Забудьте про него.

- Но я его люблю.

- Это уже не любовь, а самоистязание.

- А есть разница?

- Разница существенная. Вам не больно?

- Больно, - ответила Кристина.

- Что ж вы молчите? - Лев Алексеевич остановился.

- Щипайте, щипайте. Лучше больно, чем... вообще.

- Лучше отдохнем.

- Как скажете. Вас цепляют стихи, Лев Алексеевич?

- Стихи? Нет, я не поклонник поэзии.

- Что, совсем не цепляют?

- Совсем.

- А Роальд Мандельштам?

- Роальд? Я слышал, был Осип Мандельштам.

- Не знаю, про Осипа не слыхала, а этот Роальд такие классные стихи писал. Прикиньте, парень всю жизнь болел, ходил на костылях, знал, что рано умрет. Короче, умер в двадцать восемь лет, в больнице. Перед смертью ему мерещилась девчонка с золотыми волосами:

Не придет, но, может быть, приснится

Так светла и так же далека.

А над ней взрываются зарницы,

Проплывают дымом облака.

Озорной и опьяневший ветер

Из садов темнеющих занес

Лепестки невиданных соцветий

В шелковое золото волос...

- Неужели, не цепляет? - Кристина посмотрела на врача.

- Вы хорошо читаете, - похвалил он.

- Стараюсь. - Она продолжила, остановив взгляд на люстре:

- Но как только ночь придет в больницу.

Я в бреду ее не узнаю -

Девочку, которую мне снится,

Золотую звездочку мою.

А она приходит осторожно

И садится рядом на кровать.

И так хочется ей сон тревожный

От упрямых глаз моих прогнать.

Собирает бережной рукою

Лепестки неконченых поэм.

И полна бессильною тоскою,

И укор в глазах глубок и нем.

Плачет надо мной, совсем погибшим,

Сброшенным в бездарнейшую грусть...

А себе я снюсь бездомным нищим