Артем Литвинов - Пылающая комната

— Извини. — Стэн сделал еще несколько шагов вперед, и Крис пошел к нему навстречу. Они сошлись почти в центре комнаты и исступленно сжали друг друга в объятиях. Словно все еще стыдясь своего предательства, Стэн не решался поцеловать своего любовника, только, запрокинув лицо, смотрел ему в глаза. Горячее дыхание Криса обжигало ему губы.

— Ты хотел бросить меня, да? — спросил Крис все с тем же ужасающим спокойствием, с мертвым спокойствием урагана, которой затаивается на мгновение перед тем, как обрушить тонны воды на крохотный приморский городок.

— Прости, — пролепетал Стэн, которого повергало в сокрушительное безумие прижавшееся к нему пылающее тело. — прости, я виноват.

— Если бы ты меня бросил, я бы тебя убил, — прошептал Крис хрипло и впился ему в губы. Несколько минут в полном бреду Стэн отвечал на поцелуи, потом оторвавшись от его жадного рта, прильнул губами к шее, там, где ожесточенно билась под кожей кровь, Крис застонал, запрокинув голову. Через минуту Стэн стоял перед ним на коленях. Ему так же страстно, как и любви, хотелось унижения, хотелось загладить свою вину любой ценой, сделать все, что угодно, позволить Крису обращаться с собой, как с рабом, как с вещью, только бы стереть те часы унизительного и терпеливого ожидания, который пришлось пережить его другу. Когда язычок молнии на джинсах рок-музыканта пополз вниз, Крис опять застонал, только уже громче.

Хватило его всего на несколько минут. Стэн, забывший обо всем за своим занятием, почувствовал, что его берут за плечи, поднимают вверх, и Крис легко подхватил его на руки. Стэн снова поразился тому, насколько силен был музыкант, что совершенно не вязалось в представлении Стэна с его гибкой поджарой фигурой. Уложив его на постель, Крис принялся быстро раздеваться, приказав севшим от вожделения голосом:

— Снимай эти тряпки, я не могу больше.

Стэн стал судорожно снимать с себя одежду, трясущиеся руки не слушались его, поэтому Крис просто вытряхнул его из узких джинсов и, швырнув на кровать, подмял под себя. Несмотря на этот чудовищный огонь, в котором плавилось все тело, каким-то оставшимся ясным кусочком сознания, Стэн подумал, что Крис словно читает его мысли, он владел своим любовником грубо и нетерпеливо, но при этом Стэн ощущал, что в этом есть такая страсть и нежность, такое желание доставить ему удовольствие, что он даже не представлял, что его можно так любить. Бедра Криса сжимали его бедра, музыкант сидел на нем верхом, упираясь в плечи ладонями и вскрикивал от каждого движения. Когда Стэн уже изнемогал, извиваясь под ним, весь в поту, Крис наклонился к его уху:

— Будешь еще меня обманывать, говори, — прохрипел он.

— Нет, нет, пожалуйста. — простонал Стэн, он готов был сейчас пообещать ему все, что угодно, только бы это не кончалось никогда, от наслаждения и сладкого унижения у него голова шла кругом. — ну же, давай!

Крис навалился на него всем телом и, когда неиспытанное доселе наслаждение прокатилось по телу Стэна густой, горячей волной, сильнее и превыше этого было ощущение полного слияния, абсолютного единства, выходить из которого было горше, чем младенцу из сна перед рождением, словно он разрывал собственную кожу, обнажая нервы и мускулы.

— Я не сделал тебе больно? — тихо спросил Крис несколько минут спустя.

Стэн помотал головой, все так же прижимаясь к нему, он не испытывал не малейшего желания отрываться от этой смуглой кожи, имевший терпкий привкус горького меда.

— Может, налить тебе выпить?

— Нет. Просто полежи со мной.

Они лежали в гаснущем свете дня, и Стэн чувствовал, как рука Криса перебирает его волосы, накручивая на палец короткие пряди. Потом Крис нашарил на тумбочке сигареты, прикурил одну и дал Стэну затянуться. И снова это жуткое слияние, словно игла, пронзило сердце Марлоу. «Я не могу, — подумал он, закрыв глаза и вдыхая дым, — я ничего не могу с этим поделать. Все что угодно, но я с ним останусь».

Ночь продолжалась, словно в диком бреду, никогда столь ненасытные желания не терзали Стэна, у него было ощущение, что и его тело, и его сердце вышли из спячки, в которую были погружены много лет.

В какой-то момент он пошел в ванную, но только включил воду, как в дверях появился Крис, который даже не потрудился ничего на себя накинуть.

— Я не могу, — сказал музыкант жалко и отчаянно, пожирая его глазами, — Я ничего не могу с этим сделать.

Эта жуткая простота, с которой Крис произнес главную мысль, не оставлявшую Стэна ни на минуту, словно поставила точку на всех его метаниях.

— Я тоже. — сказал он тихо. — Иди сюда.

Фрагмент записей, вырванный из дневника, случайно обнаруженный впоследствии и сохраненный Крисом Харди:

Я хочу его. Я ничего не могу поделать. Я обезумел от этой ночи, я знаю, что был влюблен в него еще раньше, еще тогда, когда он приезжал к Генри, когда мы ездили в машине по городу, когда мы были на пикнике в парке. Если бы он захотел оттрахать меня прямо в беседке, я был бы только счастлив, я не хотел себе в этом признаваться, но я знал, что влюблен в него. Я не могу даже объяснить, что я испытал, когда он наконец это сделал. Я готов сделать все, что он захочет. Мне даже кажется, что я всегда любил его, любил давно, знал его давно, и безумно хотел, мне нравилось его терзать, я видел, я помню, тогда в Замке, как он смотрел на меня, так смотрят, только потеряв голову, я не только не отказал бы ему, я встал бы перед ним на колени, умолял бы его, сделай он хоть одно движение, но я боялся, я не верил тому, что видел и чувствовал, у меня в голове все время вертелась идиотская фраза Виолы «он ненавидит геев и лесбиянок», обнаружить, что я ненавистен ему, было для меня непереносимо. Если бы он только знал, как я хочу сказать ему это, как я люблю его, как я готов быть для него чем угодно, его мальчиком, его игрушкой, его случайным увлечением, я готов даже обслуживать его и всю его группу, только бы быть рядом с ним, быть сопричастным ему, его жизни. Любое унижение, любой позор не показались бы мне слишком дорогой платой на эту ночь, но я не могу, я не в силах сказать ему об этом, всему причиной моя несчастная гордость, моя трусость, мой страх, что это заставит его пренебречь мною, обесценит смысл этих отношений, если я превращусь в его глазах в тряпку, в ничтожество, которое было ему интересно, лишь пока оно было недоступно или, по крайней мере, прикидывалось таковым. О, Крис, любовь моя, мой Крис, как я бы хотел сказать тебе об этом, о том, что ТЫ — моя Пылающая комната, мое безумие и смерть. И никуда я так по-настоящему не желаю войти, как в тебя, слиться с тобой, стать тобою, мой обожаемый любовник, моя награда и мучение, если бы ты знал, насколько меньше дорожу я самим собою, чем твоей тенью, мельчайшей клеткой твоего тела, самим именем твоим, всем, к чему ты прикасаешься и на что обращаешь свой взгляд.