Номер с золотой визитки - Ксения Шишина

женщины внутри, скромные поминки в тесном кругу, Тео со своей невестой Кристин, чей голос я и услышала ранее, находясь на крыльце, и мне становится донельзя очевидным, почему Джейден так плохо выглядит. Никто не может радоваться в годовщину смерти своей родителей. Мне не требуется анализировать свои эмоции, чтобы знать, что то, что я ощущаю, является ничем иным, как глубоким сожалением. Я сожалею, что не спросила о конкретной дате, когда мы только один раз говорили об этом. Сожалею, что явилась в самый неподходящий для выяснения отношений день и далеко не сразу остановила свой абсолютно неуместный в тот момент словесный поток по причине незнания всей ситуации. Сожалею, что не была рядом, когда ранее этим днём он наверняка ездил на кладбище, и не стояла с ним бок о бок у могилы, в которой покоятся останки сразу двух людей, когда-то тоже любивших, мечтавших и строивших планы на долгую совместную жизнь до глубокой старости, но ушедших гораздо раньше. Может быть, он и не нуждался во мне там, но я хотела бы его поддержать и одним лишь прикосновением к руке заверить в своей духовной и эмоциональной близости. Даже если они не любили своего младшего сына так, как должно, и до самого последнего дня предпочитали ему старшего, даже если в результате второй ребёнок, как ему кажется, ненавидел всех троих, вместе взятых, это всё равно невосполнимая потеря и утрата и для него. Со временем всё видишь в другом, часто противоположном свете, кардинально отличающемся от существовавшего прежде мнения. Я не удивлюсь, если однажды услышу, как сильно ему всё-таки их не хватает. Какими бы они ни были, они по-прежнему остаются его родителями. Их забрала смерть, но даже ей не под силу отменить кровное родство. То самое кровное родство, которое спустя минуту или две после того, как Джейден коротко представил нас с Кристин друг другу, являет мне человека, которого я бы никогда не подумала увидеть рядом с Муром в домашней обстановке. Но глаза не врут. Когда на кухне появляется Трэвис, явно присутствовавший в здании задолго до моего появления, но, вероятно, куда-то временно отлучавшийся, я полностью теряю нить происходящего. Это что-то невозможное, непостижимое и невообразимое. И мне ни за что не понять, как так вышло, что этот представитель рода человеческого, ещё сравнительно недавно причинивший мне немало бед, а Джейдену ещё больше, оказался допущен к поминальному столу, где ему ничего не принадлежит. Что он здесь делает? Как сюда проник? Что наплёл Джейдену, чтобы оказаться так опасно близко к нему? И почему Мур вообще купился?

Это просто какая-то дикость. Но, видя, что всеми остальными это не ощущается, как что-то действительное сверхъестественное и необычное, я молчу, не решаясь озвучить свои мысли, до тех пор, пока сам вошедший Трэвис не подаёт голос.

— Догадываюсь, о чём ты думаешь.

— Мы на «ты» не переходили.

— Да я вообще не думал тебя увидеть. Мне казалось, что вы в ссоре, голубки. Но тебе не нужно бояться, крошка.

— Я же уже сказала…

— Ладно-ладно, я понял. В общем, я знаю, что это выглядит странно, и знаю, что вы тоже это знаете. Да и не только вы одна.

— Что ж, отлично, а то мне уже начало казаться, что я слегка сошла с ума.

— Ты не сошла с ума, — качает головой Джейден. Кажется, он порывается меня обнять и прижать к своей груди в защищающем жесте, пока я несколько дрожу от, вероятно, очевидного ему страха, но не предпринимает ни единой соответствующей попытки, стараясь принести спокойствие исключительно через свой голос. — Если кто здесь и сошёл с ума, то только я, но у нас… у нас вроде как временное перемирие. На несколько часов, ведь так, Трэвис?

— Да. Именно, — соглашается тот, и по идее это неожиданное воссоединение вовсе не чужих друг другу людей должно одинаково радовать и меня, и их самих. Но атмосфера вокруг самая что ни на есть тягостная, напряжённая и невероятно далёкая от проявления любых подобных эмоций, а объяснение этому кроется не только в факте очередной годовщины общей утраты. Даже без откровенного разговора по душам с одной из сторон давнего конфликта мне очевидно, что никто из его участников не лжёт.

Это, и правда, лишь на некоторое, не отличающееся особой продолжительностью время, которое истечёт не просто к завтрашнему утру в связи с наступлением рассвета, а уже сегодня. Это в равной степени чётко отображается в глазах обоих.

Глава десятая

Я смотрю на камень перед собой, кажется, целую вечность. Он холодный, тёмный и частично покрыт тонким слоем снега, которого недостаточно, чтобы скрыть оттенок мрамора. Он был бы обычным куском этого материала, использующегося где-нибудь в отделке помещений или уличных территорий, подлежащих благоустройству, если бы не имена, фамилии и даты. Имена моих родителей и дни их рождения и смерти соответственно не дают относиться к вертикальному прямоугольнику как-то иначе, чем как к надгробию и символу вечной памяти и скорби. Вот что я ощущаю каждый раз, когда прихожу сюда. Всё то же год за годом. Печаль, тоску и горечь утраты, которые ничем и никогда не удастся навсегда искоренить. Хотя я не хочу испытывать всё это и периодически обещаю себе, что однажды, придя на кладбище снова, больше не почувствую этих эмоций и окажусь свободным от любых их проявлений, глубоко в душе я знаю, что этого не произойдёт даже спустя несколько десятков лет. Меня не любили или просто не представляли, как это показать конкретно мне, но люди, погребённые под землёй у моих ног, были моими родителями, и их уже не заменить. Не похоже, что у меня вдруг появятся другие мама с папой, ведь это по определению невозможно. Сколько бы я не твердил про себя, что не скучаю по ним, какая-то часть меня, пожалуй, всегда будет желать увидеть их воочию снова, даже если причины толком и не ясны. И когда я опускаю вниз пышный букет из двадцати белых роз, то ощущаю, что мои глаза ощутимо слезятся. Это вполне может быть из-за ветра и ухудшения погоды в сторону понижения температуры и угрозы первого серьёзного снегопада, но я почти уверен, что дело в подкравшейся траурной дате.

Каждое первое декабря настигает меня неожиданно, хотя и прошло уже без малого шесть лет, но впервые наравне с тем фактом, что морально я никогда не бываю готов, меня расстраивает ещё и собственное одиночество. Позже ко мне непременно присоединятся