Анатолий Чупринский - Рыжая из шоу-бизнеса

— Кто вам позволил проводить подобные варварские эксперименты над людьми, над природой!? — возмутился ученый.

— Тебя забыл спросить! — огрызнулся колдун Кулебякин. — Сами с усами. Тоже кое-что кумекаем, кое-что соображаем и могем!

Он повернулся к хозяину кабинета и предложил:

— Могу все отменить! Вызвать дождь! За пять тысяч долларов!

Хозяин кабинета удивленно вскинул брови и открыл было рот, но его опередил ученый климатолог Облаков.

— Вы… вы — шантажист! Вымогатель!! — закричал он. — Вы используете свои неординарные способности не во благо народа, а во вред ему! Вы мерзавец и негодяй!!!

С этими словами возмущенный ученый схватил со стола стакан с водой и знаменитым жестом Жириновского плеснул воду прямо в лицо колдуна. Кулебякин в долгу не остался. Мгновенно вскочил со стула и метнул прямо в голову ученому какой-то волосатый предмет, который на поверку оказался амулетом для заговоров, лапой алтайского медведя. Впрочем, климатолог довольно ловко успел увернуться.

— Ах ты… козел плешивый!!! — заорал колдун.

— Таким не место в цивилизованном обществе! — достойно парировал известный ученый. — Ваше место совсем в другом месте…

— Прекра-атить!!! — рявкнул хозяин кабинета, похожий на Рушайло. — Мать вашу…. Здесь вам, не там!!!

Ученый и колдун мгновенно заткнулись. И стали оба, как бы, даже меньше ростом. Оба знали. Хозяин кабинета крут характером и скор на расправу. Не то, что некоторые.

— Пошли во-он! Оба-а! Оба-а!!! — подвел черту хозяин кабинета. Он нажал на невидимую кнопку, в дверях мгновенно появились четыре рослых парня в темных костюмах.

Выводили веселую парочку из кабинета и вели по длинным коридорам, как особо опасных государственных преступников. По два охранника по бокам. Ученый климатолог Облаков удрученно молчал и смотрел себе под ноги. Колдун Кулебякин всю дорогу бормотал, что колдун в России, больше чем колдун…. Что весь народ за него…. Что он, если захочет, может понять бунт, бессмысленный и беспощадный, против нынешних демократов, но пока воздержится….

Впрочем, охранники его не слушали.

Очень возможно, никакой такой встречи в Кремле и не было. Все это досужие выдумки нечистого на руку и на язык журналюги. Захотел сшибить бабок, вот и воспользовался моментом. А наивные и падкие на сенсации редактора «Эхо Москвы» и уши развесили.

Несколько дней по коридорам Дома журналистов и закуткам иных редакции гулял слух, будто, сам Ясен Засурский, декан факультета журналистики МГУ, непререкаемый авторитет в этой области, категорически осудил и даже заклеймил подобные методы добывания информации. Об этом говорили дня два или даже три. Потом благополучно забыли.

Жара в столице, между тем, продолжала нарастать.

Поминки в кафе «Прохлада» в центре деревни Ильинское подходили к концу. Женщины доставали косметички и, не таясь, прямо за столом, подкрашивались, поправляли волосы. Мужчины не без грусти бросали взгляды на пустые бутылки и курили.

— Говорят, Пугачева замуж за Галкина выходит! Слышали?

— Естественно! Он же голубой!

— Кто, Галкин!?

— Да нет, Киркоров. Об этом все знают. Спроси, кого хочешь!

— У него две виллы в Израиле. И одна в Альпах.

— А что толку, все равно голубой. С ним ни одна женщина счастлива, не будет.

— У Галкина дача в Серебряном бору.

— Бедная Алла Борисовна! Мне ее почему-то жалко.

— Надьк! Ты с Киркоровым знакома?

— Отвали!

— Он из наших или голубой?

— Отвали-и, сказала!

— Фу-ты, ну-ты! Спросить ничего нельзя!

— Мальчики! Девочки! Давайте споем! — вполне нормальным, человеческим, не диспетчерским голосом, предложила Анечка Василевская. — Нашу… любимую!

И Анечка неожиданно запела.

«Слышу голос из прекрасного… далека-а… Голос в утренней серебряной росе…», пела она высоким, почти детским голосом.

«Пора, мой друг, пора!» — подумал Сергей и осторожно поднялся из-за стола. Жестами объяснил Наде, что, якобы, до смерти захотелось покурить, направился к выходу.

На самом деле он не мог спокойно слушать эту песню. Почему-то именно она, вызывала в его душе странное волнение. Особенно, если ее пели дети. Тонкими, беззащитными голосами. Начинало ломить в груди, и на глаза наворачивались слезы. Сергей вовсе не был сентиментальным человеком, но эта песня могла вышибить из него слезу на-раз. Этого на людях Сергей позволить себе не мог.

Вслед ему из-за стола неслось:

«Прекрасное далеко-о.… Не будь ко мне жестоко-о…» — пели взрослые, уже вполне сложившиеся люди. Их голоса бередили душу Сергея теми самыми беззащитными интонациями, которые мгновенно выбивали его из колеи.

«Не будь ко мне жестоко-о… Жестоко не бу-удь.… От чистого истока… прекрасное далеко-о… Прекрасное далеко-о… я начинаю путь».

Выйдя из кафе все, долго прощались, обнимались, по очереди целовались. «Но пассаран!!!», твердил каждый из бывших воспитанников «Журавлика» и вскидывал к плечу руку со сжатым кулаком.

Потом долго рассаживались в микроавтобус, в «Жигули» десятой модели Вадика Кондратьева и в «Форд» Нади Соломатиной. Обменивались телефонами, адресами, если кто переехал, опять целовались и вскидывали руки к плечам со сжатыми кулаками.

Но пассаран! Но пассаран!

6

Каждое утро Наталья выгуливала своего Дыма на Головинских прудах. У них был давно устоявшийся маршрут. От подъезда до ступенек, ведущих к воде на поводке, дальше, уже у самого пруда, Наталья всегда спускала Дыма. Тот взлаивал и уносился вдоль берега искать в камышах уток. Дым не был охотничьей собакой, самый обычный «дворянин», но уме-ен. Давно замечено, беспородные псы гораздо сообразительнее, даже интеллектуальнее тех, кто с безупречной родословной.

Дым был не просто умным. Он был псом с большим чувством юмора. Любимая забава, незаметно подкрасться к стае уток, дремавших у самого берега, неожиданно высунуть морду из камышей и грозно сказать: «Га-ав!!!». Утки обычно заполошно, крякая и махая крыльями, отплывали от берега. Некоторые из стаи даже взлетали. Дым подбегал к хозяйке и смеялся во всю пасть. На его морде явственно было написано: «Ну-у… дуры-ы! Я же пошутил!».

Утром на прудах всегда малолюдно. Собачники, молодые матери с колясками, да рыбаки, застывшие вдоль берега через равные промежутки с длинными удилищами. Изредка пробежит какой-нибудь пенсионер в спортивном костюме, убегающий от старости.

Тишина, покой. Вода всегда действует на нервы успокаивающе.

«Наташ! Ты вообше-то… здесь кем?» — который день звучал в ее ушах голос молодого охранника. Действительно, кем она? Тридцать два, критический возраст. Ни мужа, ни ребенка, ни семьи. Скоропалительный брак с поэтом-песенником Наталья вообще считала своей трагической ошибкой. Единственная польза, он пристроил ее на эстраду. А уж она за собой потянула Надьку. Пора бы, еще не поздно. Многие и в сорок рожают. Все как-то не складывается. Подходящей кандидатуры нет.